Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 44)

От успеха он поспешно переходил к невзгодам. Он сотрудничал с Марстоном и Чепменом в работе над «Eastward Ho!» (1605); правительство арестовало авторов на том основании, что комедия оскорбляет шотландцев; заключенным пригрозили обрезанием носа и ушей, но они были освобождены в целости и сохранности, и такие высокопоставленные лица, как Камден и Селден, присоединились к банкету, устроенному освобожденным триумвиратом. Затем, 7 ноября 1605 года, Бен был вызван в Тайный совет как католик, который мог что-то знать о Пороховом заговоре. Хотя за месяц до этого он обедал с одним из главных заговорщиков, Кейтсби, ему удалось избежать подозрений; но 9 января 1606 года он был вызван в суд как провинившийся рецидивист. Поскольку он был слишком беден, чтобы выгодно оштрафовать его, обвинение не было выдвинуто. В 1610 году он вновь в англиканскую лоно, причем «с таким энтузиазмом, что выпил все вино из чаши, когда причащался».44

В том же году он поставил свою самую знаменитую пьесу. В «Алхимике» сатирически описана не только алхимия, которая была неэффективным занятием, но и полдюжины самозванцев, которые изводили Лондон шарлатанством. Сэр Эпикур Маммон уверен, что нашел секрет алхимии:

Этой ночью я изменюсь Все, что есть металлического в моем доме, преврати в золото, И рано утром я пошлю Всем водопроводчикам и оловянщикам, И купить олово и свинец, и в Лотбери За всю медь… Я куплю Девоншир и Корнуолл, И сделать их идеальными индейцами… Ибо я имею в виду Иметь список жен и наложниц Равняйтесь на Соломона, у которого был камень. Как и я; и я сделаю себе спину, С эликсиром это будет так же трудно. Как Геркулес, чтобы встретить пятьдесят человек за ночь. … И мои льстецы Будет чистейшим и величайшим из божеств. Что я могу получить за деньги… Все мое мясо должно быть в индийских оболочках, Блюда из агата, оправленные в золото и усыпанные С изумрудами, сапфирами, гиацинтами и рубинами; Языки карпов, дормисов и верблюжьи пятки… Старые грибы и разбухшие от натуги опята Из жирной беременной свиноматки, только что отрезанной… За это я скажу своему повару: «Вот золото; Иди и стань рыцарем».45

Сэр Эпикурей — редкая находка, но остальные актеры — отбросы, а их разговоры липкие от скатологической грязи; жаль видеть ученого Бена, столь эрудированного в отбросах и на жаргоне трущоб. Пуритане простительно нападали на такие пьесы. В ответ Джонсон карикатурно изобразил их в «Варфоломеевской ярмарке» (1614).

Он создал еще много комедий, полных жизни и веселья; non ragionam di lor. Временами он восставал против собственного грубого реализма, а в «Печальном пастухе» позволил своему воображению разгуляться совершенно безрассудно.

От ее шагов не сгинет ни травинки. Или стряхните пушистый шарик с его стебля, Но, подобно мягкому западному ветру, она неслась вперед, Там, куда она уходила, цветы пускали самые густые корни, Как она посеяла их своей пахучей ногой.46

Но он оставил пьесу незаконченной, а в остальном ограничил свой романтизм милой лирикой, рассыпанной в его комедиях, как драгоценные камни в окалине. Так, в пьесе «Дьявол — осел» (1616) он вдруг поет:

Видели ли вы, как растет яркая лилия? До того, как к нему прикоснулись грубые руки? Вы заметили только падение снега. До того, как почва загубит его? Вы почувствовали шерсть бобра, Или лебединый пух? Или понюхайте бутон бриара, Или нард в огне? Или попробовали пчелиный мешок? Такой белый! Такая мягкая! Какая она милая!

Еще прекраснее, конечно, песня «К Силии», которую он украл у грека Филострата и с безупречной эрудицией и мастерством превратил в «Пей меня только глазами».

После смерти Шекспира Джонсон стал признанным главой поэтической гильдии. Он стал некоронованным поэтом-лауреатом Англии — официально он так не назывался, но чаще всего признавался правительством и получал от него пенсию в сто марок в год. Многочисленные друзья, собиравшиеся вокруг него в таверне «Русалка», видели за дурным нравом и острым языком его грубоватый добрый характер; они питались его сочной речью и позволяли ему играть главную роль почти так же президентски, как его тезке из следующего века. Бен был теперь таким же тучным, как Сэмюэл, и не красивее; он оплакивал свой «горный живот» и «скалистое лицо», изрытое цингой; он едва ли мог навестить друга, не сломав стул. В 1624 году он перенес свой помост в таверну «Дьявол» на Флит-стрит; там основанный им клуб «Аполлон» регулярно собирался на пиршества с яствами, вином и остроумием, а в одном конце комнаты у Джонсона было приподнятое сиденье с поручнем, который направлял его величину на трон. Традиция называла его последователей племенем Бена, и среди них были Джеймс Ширли, Томас Кэрью и Роберт Херрик, который называл его «святым Беном».47

Ему требовалось святое и бесконгенсальное терпение, чтобы переносить нищету и болезни своих распадающихся лет. По его подсчетам, все его пьесы принесли ему менее двухсот фунтов. Он тратил в спешке и голодал на досуге; у него не было того финансового чутья, которое сделало Шекспира знатоком реальности. Карл I продолжал выплачивать ему пенсию, но когда парламент скупился на королевские средства, пенсия выплачивалась не всегда. Однако в 1629 году Карл прислал ему сто фунтов, а декан и капитул Вестминстерского аббатства выделили пять фунтов для «мистера Бенджамина Джонсона в его болезни и нужде».48 Его последние пьесы провалились, слава пошла на убыль, друзья исчезли, его жена и дети умерли. К 1629 году он жил один, прикованный к постели параличом, с единственной старухой, которая заботилась о нем. Он прожил в боли и нищете еще восемь лет. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, и Джон Янг вырезал на камне, который стоял перед могилой, знаменитую эпитафию:

Остались только первые два слова, но каждый образованный англичанин сможет дописать остальные.

VI. ДЖОН ДОНН: 1573–1631

На конференции в Хэмптон-Корте делегат от пуритан предложил новый перевод Библии. Епископ Лондонский возразил, что существующие версии достаточно хороши; король Яков отменил его решение и приказал «приложить особые усилия для создания единообразного перевода, который должен быть сделан лучшими учеными в обоих университетах, затем рассмотрен епископами, представлен Тайному совету, и наконец ратифицирован королевской властью, чтобы читаться во всей Церкви, и никак иначе».49 Сэр Генри Сэвил и сорок шесть других ученых взялись за эту работу, опираясь на более ранние переводы Уиклифа и Тиндейла, и завершили ее за семь лет (1604–11). Эта «Авторизованная версия» стала официальной в 1611 году и начала оказывать огромное влияние на английскую жизнь, литературу и речь. Тысячи метких фраз перешли из нее в язык. Поклонение Библии, уже столь сильное в протестантских странах, приобрело в Англии новый пыл, подняв пуритан, затем квакеров, затем методистов на уровень знания и поклонения тексту, равный лишь мусульманской преданности Корану. Влияние перевода на английский литературный стиль было совершенно благотворным: он разбил длинные и вычурные обороты елизаветинской прозы на предложения короткие и сильные, ясные и естественные; он заменил иностранные термины и конструкции изящными англосаксонскими словами и английскими идиомами. Она допустила тысячу ошибок в учености, но превратила благородный древнееврейский и простонародный греческий языки Заветов в прекраснейший памятник английской прозы.

Два других выдающихся прозаических произведения стали честью царствования: «История мира» сэра Уолтера Рэли (о ней подробнее позже) и «Анатомия меланхолии» Роберта Бертона (1621).II- массивная матрица, в которую викарий церкви Святого Фомы в Оксфорде поместил свои собранные воедино фрагменты теологических, астрологических, классических и философских преданий. Поначалу доны считали его «очень веселым и милым», но позже он впал в такую меланхолию, что ничто не могло его порадовать, кроме издевательств баржевиков на Темзе.50 Чтобы унять свою «черную желчь», Бертон «поглощал авторов», которых ему поставляла Бодлианская библиотека. С ними, с рукописями, астрологией и священническими услугами он проводил свои мрачные дни и звездные ночи. Он рассчитал свой собственный гороскоп и предсказал по нему день своей смерти с такой точностью, что оксфордские ребята заподозрили его в том, что он повесился, чтобы доказать свою прозорливость.51

В своей книге он очень живой. Намереваясь исследовать и прописать ипохондрию, он находит отступление более приятным, чем его план. С эксцентричным юмором, раблезианским только в своем беспутном блуждании, он рассуждает обо всем так же непринужденно, как Монтень, перенасыщая свои страницы латынью и греческим, и с любовью манит своего читателя все дальше и дальше в никуда. Он отказывается от оригинальности; он считает, что любое авторство — это воровство: «Мы не можем сказать ничего, кроме того, что уже было сказано; композиция и метод принадлежат только нам».52 Он признается, что знает мир только по книгам и по новостям, которые поступают в Оксфорд:

Каждый день я слышу новые новости, и эти обычные слухи о войне, чуме, пожарах, наводнениях, кражах, убийствах, резне, метеорах, кометах, спектрах, чудесах, явлениях, о взятых городах, осажденных городах во Франции, Германии, Турции, Персии, Польше и т. д., ежедневные сборы, приготовления и тому подобное, что позволяют эти бурные времена, сражения, столько людей убито… кораблекрушения, пиратство и морские бои; мир, лиги, стратагемы и новые тревоги. Огромная путаница клятв, пожеланий, действий, эдиктов, прошений, исков, ходатайств, законов, прокламаций… мнений, расколов, ересей… свадеб, маскарадов, маммерий, развлечений, юбилеев… погребений.53-