Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 45)

И ему кажется (как и Торо), что, прочитав новости одного дня, он может считать их само собой разумеющимися в течение всего остального года, просто меняя имена и даты. Он сомневается в том, что человек прогрессирует, но «я создам свою собственную Утопию… в которой буду свободно властвовать», и описывает ее в причудливых деталях; на самом деле, однако, он предпочитает спокойный просмотр в своем кабинете или на берегу Темзы тому, чтобы отправиться на исправление человечества. Тем временем все авторы мира приносят сладости на его пир. Он заваливается цитатами, снова становится унылым и после 114 толстых страниц решает разобраться с причинами меланхолии, которыми являются грех, распутство, невоздержанность, демоны, ведьмы, звезды, запоры, венерические излишества… и ее симптомами, среди которых «ветер, гремящий в кишках… кислые отрыжки… тревожные сны».54 Закончив двести отступлений, он предписывает средства от меланхолии: молитвы, диеты, лекарства, слабительные, мочегонные, свежий воздух, физические упражнения, игры, представления, музыка, веселая компания, вино, сон, кровопускание, ванны; а затем он снова отступает, так что каждая страница — это разочарование и восторг — если бы время остановилось.

Теперь, в поэзии, сонетисты уходят на второй план, и приходят «метафизические поэты»: Ричард Крэшоу, Абрахам Коули, Джон Донн, Джордж Герберт, которые с нежным изяществом выражали мир и благочестие англиканского пастората. Сэмюэл Джонсон назвал их метафизическими лишь отчасти потому, что они склонялись к философии, теологии и аргументации, а главным образом потому, что они переняли у Лили, Гонгоры или Плеяды стиль, состоящий из языковых новинок и затей, словесных острот и оборотов, классических отрывков и вымученных неясностей. Все это не помешало Донну стать лучшим поэтом эпохи.

Подобно Джонсону и Чепмену, он пережил три царствования. При Елизавете он писал о любви, при Якове — о благочестии, при Карле — о смерти. Воспитанный католиком, получивший образование у иезуитов, в Оксфорде и Кембридже, он знал, что такое гонения и что такое задумчивость и скрытность. Его брат Генри был арестован за укрывательство запрещенного священника и умер в тюрьме. Иногда Джон питал свою меланхолию мистическими сочинениями Святой Терезы и Луиса де Гранады. Но к 1592 году его гордый молодой ум отверг чудеса веры, и третье десятилетие его жизни прошло в военных приключениях, эротических похождениях и скептической философии.

На какое-то время он посвятил свою музу откровенному распутству. В элегии XVII он прославил «Любви сладчайшую часть — разнообразие».

Как счастливы были наши предки в древние времена, Кто не считал множественность любви преступлением!55

В элегии XVIII он плыл «по Геллеспонту между Сестосом и Абидосом ее грудей». В элегии XIX, «Своей госпоже, ложащейся в постель», он поэтично раздевает ее и просит «лицензировать мои блуждающие руки». Он смешивал энтомологию с любовью и утверждал, что, поскольку блоха, укусив обоих, смешала его кровь с ее, они теперь женаты по крови и могут заниматься спортом в безгрешном экстазе.56 Затем, пресытившись поверхностями, он беззлобно порицал щедрых женщин, забывал об их датированных прелестях и видел лишь уловки, которым они научились в бессердечном мире; он испепелял свою Юлию яростным литанием порицаний и советовал своему читателю выбрать себе домашнюю подругу, поскольку «любовь, построенная на красоте, вскоре умирает».57 Теперь, воспевая антистрофу Вийона, он составил поэтическое завещание, в котором каждая строфа наносила удар по «любви».

В 1596 году он отправился с Эссексом, помог взять Кадис, а в 1597 году снова отправился с ним на Азорские острова и в Испанию. Вернувшись в Англию, он нашел хорошее место в качестве секретаря сэра Томаса Эгертона, лорда-хранителя Большой печати; но он сбежал с племянницей лорда-хранителя, женился на ней (1600) и решил содержать ее поэзией. Дети появлялись так же легко, как и рифмы; часто он не мог их прокормить или одеть; здоровье его жены подорвалось; он написал защиту самоубийства. Наконец Эгертон смирился и выслал семье пособие (1608), а в 1610 году сэр Роберт Друри предоставил им квартиру в своем особняке на Друри-Лейн. Год спустя сэр Роберт потерял единственную дочь, и Донн анонимно опубликовал в качестве элегии по ней свою первую большую поэму «Анатомия мира». Смерть Элизабет Друри он расширил до разложения человека и вселенной:

Так и мир с первого часа распадается… А новая философия ставит все под сомнение. Элемент огня полностью потушен; Солнце потеряно, и земля, и ничья смекалка Вы вполне можете указать ему, где искать. И свободно люди признают, что этот мир исчерпан, Когда на планетах и в тверди Они ищут столько нового, а потом видят, что это Снова рассыпается… Все разлетелось на куски, вся слаженность исчезла, Все только поставка, и все отношения.58

Он скорбел, видя, «как хромает и калечится» эта Земля, некогда бывшая сценой божественного искупления, а теперь, согласно новой астрономии, являющаяся лишь «окраиной» мира. В одном настроении он превозносил «священный голод науки», в другом — задавался вопросом, не погубит ли наука человечество:

С новыми болезнями на себе мы воюем, И с новой физикой двигатель намного хуже.59

И тогда он обратился к религии. Постоянные болезни, зловещая смерть друга за другом привели его к страху Божьему. Хотя его разум все еще сомневался в теологии, он научился не доверять разуму как еще одной вере, и решил, что старое вероучение должно быть принято без дальнейших споров, хотя бы для того, чтобы принести душевный покой и безопасность хлеба. В 1615 году он стал англиканским священником; теперь он не только читал проповеди в мрачной и волнующей прозе, но и сочинял некоторые из самых трогательных религиозных стихов на английском языке. В 1616 году он стал капелланом Якова I, а в 1621 году — деканом собора Святого Павла. Он никогда не публиковал эротическую лирику своей юности, но позволял копиям распространяться в рукописях; теперь он «сильно раскаивается, — сообщал Бен Джонсон, — и стремится уничтожить все свои стихи».60 Вместо этого он написал «Священные сонеты» и, насвистывая в темноте, бросил вызов смерти:

Смерть, не гордись, хотя некоторые называют тебя Могучий и страшный, ибо ты не такой; Для тех, кого вы считаете низвергнутыми. Не умирай, бедная Смерть, и ты не сможешь убить меня… Наш короткий сон закончился, и мы просыпаемся в вечности, И смерти не будет больше; смерть, ты умрешь.61

В 1623 году, оправившись от тяжелой болезни, он записал в своем дневнике знаменитые строки: «Смерть любого человека уменьшает меня, потому что я причастен к человечеству; и поэтому никогда не посылаю узнать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе».62 В первую пятницу Великого поста 1631 года он встал с больничной койки, чтобы произнести то, что люди вскоре назовут его похоронной проповедью; его помощники пытались отговорить его, видя, как (по словам его преданного друга Изаака Уолтона) «болезнь оставила ему только столько плоти, сколько покрывало его кости».63 Произнеся свою проповедь, красноречиво свидетельствующую о воскресении, и «преисполнившись радости от того, что Бог дал ему возможность исполнить этот желанный долг, он поспешил в свой дом, из которого не выходил, пока… благочестивые люди не отнесли его в могилу».64 Он умер на руках своей матери, терпеливо переносившей его грехи и с любовью слушавшей его проповеди, 31 марта 1631 года.

Это была полная, напряженная жизнь, в которой переплелись похоть и любовь, сомнения и упадок, а завершилась она теплым уютом старой веры. Мы, сегодняшние, которые так легко засыпаем над Спенсером, почти на каждой странице удивляемся этому странному причудливому реалисту и современной средневековой душе. Его стих грубоват, но он сам этого хотел; он отвергал аффектированную грацию елизаветинской речи и наслаждался неиспорченными словами и вызывающей просодией; он любил резкие диссонансы, которые можно было разрешить в незаслуженные гармонии. В его стихах не было ничего банального, как только он перешел на тушеное мясо; и этот человек, отполировавший непристойность, как еще один Катулл, вырос до такой тонкости и глубины чувств и мыслей, такой оригинальности фразы и настроения, с какими не мог сравниться ни один поэт в ту удивительную эпоху, кроме самого Шекспира.

VII. ДЖЕЙМС СЕЕТ ВИХРЬ: 1615–1625 ГГ

Любовь и дипломатия — коварные соседи. В 1615 году король Яков влюбился в двадцатитрехлетнего красавца, щеголя, богача Джорджа Вильерса. Он сделал его графом, потом маркизом, потом герцогом Бекингемом и после 1616 года позволил ему руководить политикой государства. Жена Бекингема, леди Кэтрин Мэннерс, внешне придерживавшаяся англиканского обряда, в душе была римской католичкой и, возможно, склоняла его к дружбе с Испанией.

Сам Яков был человеком миролюбивым и не позволял теологии или пиратству поддерживать его отношения с континентом. Вскоре после своего воцарения он прекратил долгую войну, которую Англия вела с Испанией. Когда Фредерик, принц Пфальцский и муж любимой дочери Якова Елизаветы, потерял свое княжество в начале Тридцатилетней войны, Яков играл с надеждой, что король Испании Габсбург, умиротворенный должным образом, повлияет на императора Габсбургов Фердинанда II, чтобы тот позволил Фредерику вернуть себе трон. К отвращению своего народа, Яков предложил Филиппу IV брак сестры Филиппа, инфанты Марии, с принцем Карлом.