Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 42)

IV. ЯКОБИНСКИЙ ЭТАП

Английский экстаз продолжался как в литературе, так и в религии. К эпохе Якова I относятся лучшая половина пьес Шекспира, большая часть Чепмена, большинство произведений Джонсона, Вебстера, Миддлтона, Деккера, Марстона, некоторые произведения Массинджера, все произведения Бомонта и Флетчера; в поэзии — Донн, в прозе — Бертон и, самое благородное из всего, версия Библии короля Якова: этих славословий достаточно для любого царствования. Король был неравнодушен к драме; за один рождественский сезон при его дворе было поставлено четырнадцать пьес. Театр «Глобус» сгорел дотла в 1613 году в результате выстрела двух пушек во время постановки «Генриха VIII», но вскоре был восстановлен, и к 1631 году в Лондоне или его окрестностях насчитывалось семнадцать театров.

Джордж Чепмен был на пять лет старше Шекспира и пережил его на восемнадцать лет, просуществовав три царствования (1559–1634). Он не торопился взрослеть; к 1598 году он успешно завершил «Геро и Леандр» Марлоу и опубликовал семь книг «Илиады», но его перевод Гомера был закончен только в 1615 году, а его лучшие пьесы появились между 1607 и 1613 годами. Он открыл новое поле для английской драмы, взяв тему из недавней французской истории в своей пьесе «Бюсси д'Амбуа» (1607?) — пять актов грубого ораторского искусства, редко искупаемого магией фразы, но достигающего разъедающей силы на странице, где Бюсси и его враг обмениваются ироническими комплиментами, такими же неудобоваримыми, как и правда. Чепмен так и не смог оправиться от своего образования; много греческого и еще больше латыни подавляли его музу, и читать его пьесы теперь — труд по изучению, а не по любви. Мы также не испытываем того трепета, который испытывал Китс, «впервые заглянув в «Гомера» Чепмена». В этих семистишиях есть крепкая сила, которая местами поднимает их над более удачной версией Поупа, но музыка поэзии умирает в переводе; скачущие шестистишия оригинала несут нас вперед с более быстрой мелодией, чем размеренные, скованные шаги рифмованного стиха. Ни одно длинное английское стихотворение в рифму не избежало сонливости баркароллы. Чепмен перешел на «героические двустишия» — десятисложные строки в рифмующихся парах — в своем переводе «Одиссеи», и они обладают такой же убаюкивающей силой. Король Яков, должно быть, спал под этими массивными одеялами, не обращая внимания на случайные кивки Гомера, поскольку он не заплатил триста фунтов, которые покойный принц Генрих обещал Чепмену, когда перевод будет завершен; но граф Сомерсет спас стареющего поэта от нищеты.

Задержимся ли мы на Томасе Хейвуде, Томасе Миддлтоне, Томасе Деккере, Сириле Турнере и Джоне Марстоне или попросим их отпустить нас, скромно поприветствовав их немеркнущую славу? Джон Флетчер не может быть таким скупым, ведь в период его расцвета (1612–25) Англия почитала его в драматургии лишь рядом с Шекспиром и Джонсоном. Сын епископа Лондонского, племянник или кузен трех поэтов, он был вскормлен на стихах и воспитан на рифме; ко всему этому наследию он добавил привилегию сотрудничать с Шекспиром в «Генрихе VIII» и «Двух благородных родственниках», с Массинджером в «Испанском викарии» и, с наибольшим успехом, с Фрэнсисом Бомонтом.

«Фрэнк» тоже был рожден на манер, он был сыном видного судьи и братом мелкого поэта, который на год облегчил Фрэнку путь в мир. Не сумев окончить Оксфорд или Внутренний Темпл, Бомонт попробовал свои силы в сладострастной поэзии и вместе с Флетчером стал писать пьесы. Два красавца-холостяка делили постель и питание, вещи и одежду, любовниц и темы; «между ними была одна девка», — говорит Обри, и «удивительное сходство в фанзе».33 В течение десяти лет они совместно создавали такие пьесы, как «Филастер, или Любовь, лежащая на кровотоке», «Трагедия служанки», «Рыцарь горящего пестика». Диалоги энергичны, но ветрены, сюжеты искусно запутаны, но искусственно разрешены, мысли редко доходят до философии; тем не менее, к концу века (как уверяет Драйден) эти драмы были вдвое популярнее на сцене, чем шекспировские.34

Бомонт умер в тридцать лет, в год смерти Шекспира. После этого Флетчер написал, один или вместе с другими, длинный ряд пьес, успешных и забытых; некоторые из его комедий с вовлеченными и бурными интригами были основаны на испанских образцах и, в свою очередь, с их акцентом на адюльтере, привели к драме Реставрации. Затем, устав от этих кровавых или развратных сцен, он выпустил (1608) пасторальную пьесу «Верная пастушка», такую же бессмысленную, как «Сон в летнюю ночь», а иногда и соперничающую с ней в поэзии. Клорин, ее пастух-любовник мертв, удаляется в деревенскую беседку у его могилы и клянется оставаться там в целости и сохранности до самой смерти:

Радуйся, святая земля, чьи холодные руки обнимают Самый верный человек, который когда-либо кормил свои стада. На тучных равнинах плодородной Фессалии! Так я приветствую могилу твою; так я плачу Мои ранние обеты и дань моим глазам К твоему еще любимому пеплу; так я освобождаю От всех последующих жаров и пожаров Любовь; все виды спорта, наслаждения и веселые игры, Что пастухам дорого, то и я откладываю: Теперь эти гладкие брови больше не будут рождать С юношескими короналями и ведущими танцами; Нет больше компании свежих прекрасных дев. И беспутные пастухи для меня восхитительны, И не пронзительно приятный звук веселых труб. В тенистой лощине, когда прохладный ветер Играет на листьях: все далеко, Поскольку ты далеко, чья дорогая сторона Как часто я сидел, увенчанный свежими цветами. Для королевы лета, в то время как каждый пастух Надевает свою пышную зеленую одежду с крючком, И висящие скрепы из лучшего кордебалета. Но ты ушел, и они ушли с тобой, И все мертвы, кроме твоей дорогой памяти; Это переживет тебя и будет жить вечно, Пока звучат трубы или поют веселые пастухи.

Идиллия выдержала одно представление и исчезла со сцены. Какой шанс был у такой панихиды о целомудрии в эпоху, все еще кипящую елизаветинским огнем?

Самый влиятельный и неприятный из драматургов якобинской эпохи — Джон Уэбстер. Мы почти ничего не знаем о его жизни, и это хорошо. О его настроении мы узнаем из предисловия к его лучшей пьесе «Белый дьявол» (1611), где он называет зрителей «невежественными ослами» и заявляет, что «дыхание, исходящее от неспособной толпы, способно отравить… самую сентиментальную [глубокую] трагедию». Это история Виттории Аккорамбони, чьи грехи и суд (1581–85) взбудоражили Италию в детстве Вебстера. Виттория считает, что доходы ее мужа не соответствуют ее красоте. Она принимает ухаживания богатого герцога Брачиано и предлагает ему избавиться от ее мужа и его собственной жены. Он сразу же берется за дело с помощью сводника Виттории, брата Фламинэо, который обеспечивает этим преступлениям самое циничное гоблигато во всей английской литературе. Ее арестовывают по подозрению, но она защищает себя с такой смелостью и мастерством, что пугает адвоката до латыни и кардинала до шляпы. Брачиано похищает ее у правосудия; их преследуют; наконец, преследователи и преследуемые, справедливые и несправедливые, уничтожаются в драматическом холокосте, который на целый год насытил жажду крови Уэбстера. Сюжет хорошо проработан, персонажи прорисованы последовательно, язык часто мужественный или гнусный, решающие сцены сильны, поэзия временами поднимается до шекспировского красноречия. Но на брезгливый цивилизованный вкус пьесу уродует вынужденная грубость Фламинэо, горячие проклятия, льющиеся даже из красивых уст («О, я мог бы убивать тебя сорок раз в день, и не использовать четыре года вместе, это было бы слишком мало!»),35 повсеместной непристойностью, словом «шлюха» на каждой второй странице, бесконечными двойными смыслами, которые заставили бы покраснеть даже Шекспира.

Уэбстер возвращается к разрухе в «Герцогине Мальфи» (1613). Фердинанд, герцог Калабрии, запрещает своей молодой овдовевшей сестре, герцогине Амальфи, снова выходить замуж, поскольку, если она умрет без брака, он унаследует ее состояние. Она оплакивает свое вынужденное целомудрие:

Птицы, живущие в поле О дикой пользе природы, жить Они счастливее нас, потому что могут выбирать себе пару, И колядовать до весны.36

Возбужденная похотью и запретами, она соблазняет своего управляющего Антонио на тайный брак и скоропалительное ложе. Фердинанд приказывает убить ее. В финале почти каждую минуту кого-то убивают: врачи наготове с ядами, грубияны с кинжалами; ни у кого не хватает терпения дождаться законной казни. Самый страшный злодей пьесы — он убивает герцогиню, крадет ее имущество, заводит любовницу, а затем убивает ее — кардинал; Уэбстер не был папистом. Здесь и двойники-оттенки вполне урологической откровенности, и решимость исчерпать словарный запас выражения, и дикое, огульное осуждение человеческой жизни. Лишь в самых отдаленных уголках этого мрачного полотна мы находим благородство, верность или нежность. Фердинанд забывает о себе и умиляется, глядя на свою сестру, все еще прекрасную в смерти:

Закройте ее лицо! Мои глаза ослепляют, она умерла молодой…37 Но вскоре он вспоминает о варварстве.

Будем надеяться найти что-то более сладкое, чем все это, в человеке, который мог написать: «Выпей меня только глазами».