Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 135)

Теперь он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы жениться (1609). Изабелла Брант была дочерью антверпенского адвоката и олдермена, а значит, подходящей парой для сына антверпенского адвоката и олдермена. Рубенс поселился в доме ее отца, пока не был закончен его собственный дворцовый дом на канале Ваппенс. На одной из своих лучших картин16 Петр и Изабелла изображены в счастье раннего брака: она в переливающихся одеждах и кружевном лифе, ее рука доверчиво и властно лежит на его руке, ее гордое лицо поднимается из огромного синего рюша, ее голова увенчана кавалергардской шляпой; он в зрелой зрелости и успехе, с крепкими ногами, светлой бородой, красивыми чертами лица и шляпой с лентами. Изабелле было отпущено еще только семнадцать лет жизни, но она подарила ему детей, которых он вырастил и с любовью изобразил; посмотрите на кудрявого мальчика в Берлинском музее кайзера Фридриха, пухлого и счастливого, играющего с голубем, и снова увидите его, отрезвленного семью годами, в «Сыновьях художника».17 Только хороший человек мог написать эти портреты.

В то же время он был по сути язычником, безоглядно влюбленным в человеческое тело, как мужское, так и женское, во всем упоении атлетической силой или легкими изгибами. Символом его Фландрии является то, что она наслаждалась его профаническими мифологиями — буйством беспрепятственной плоти — в то время как церкви приветствовали его интерпретации религиозных тем. Он не мог определиться между Марией и Венерой; вероятно, он не чувствовал противоречия между ними, поскольку обе они приносили деньги. В книге «Поклонение Венере18 языческий элемент безудержен: полные вакханки скромно прячут локоть или колено и обнимаются с козлиными сатирами, а дюжина младенцев танцует вокруг статуи богини любви. Хотя эти языческие сюжеты перекликаются с его пребыванием в Италии, его венерам не хватает классических линий; они не могут жить на севере на солнце, воздухе и вине, как на юге; они должны есть и пить, чтобы укрыться от дождя, тумана и холода; тевтонская плоть, как и британское виски — английское или шотландское — это климатическая защита. Одна из картин Рубенса — три обнаженные фигуры — называется «Без вина и хлеба Венера холодна»;19 Он был слишком любезен, чтобы сказать «без мяса и пива». Поэтому он не видел ничего необычного в «Пастухе, занимающемся любовью»,20 где изображен пастух, пытающийся соблазнить триста фунтов; там нет ничего хорошего или плохого, красивого или уродливого, но окружение делает его таким. В «Изнасиловании сабинянок21 два могучих римлянина только и могут, что поднять на лошадь одну из своих восторженных пленниц. Даже в «Последствиях войны22 не наблюдается истощения. Диана, возвращающаяся из погони23 не греческая богиня, подтянутая и целомудренная, а фламандская домохозяйка, широкоплечая, мускулистая, матронистая; во всей этой массивной картине только собака стройна. В рубенсовских лесах полно сатиров, выжимающих из себя туловище, как в «Иксионе и Гере24 и «Четыре угла света»;25 и, как и следовало ожидать, в «Происхождении Млечного Пути».26 это не туманная гипотеза, а толстый хаусфрау, извергающий потоки молока из переполненной груди. Три грации,27 однако, относительно стройны, и в «Парижском суде» 28 Две дамы соответствуют более поздней моде; одна из них относится к числу самых прекрасных женских фигур в искусстве. Обычно в этих языческих картинах гораздо больше, чем плоти; Рубенс вложил в них богатый простор своей фантазии, сотню аксессуаров, заполняющих сцену, очерченных с небрежной тщательностью и бросающихся в глаза цветом, теплом и жизнью. В этой пышной демонстрации нет и доли ханжества; это просто животная жизненная сила, mens plena in corpore pleno; ни одна из этих картин не вызывает эротического возбуждения. Сам Рубенс был аномально благовоспитанным для художника, который обязательно должен быть напряженным и чувствительным к цвету и форме; он был известен как хороший муж, «крепкий семьянин», не замешанный ни в каких скандалах, связанных с галантностью или интригами.29

Церковники Фландрии, Италии и Испании признавали невинность его чувственности и без стеснения просили его вновь проиллюстрировать историю Марии, Христа и святых. Он удовлетворил их, но в своей собственной, не заезженной манере. Кто из его бесчисленных предшественников с большей силой воображения или с более тонким мастерством изобразил древнюю тему Поклонения царей? III30 Кто бы осмелился поставить в центр композиции толстый живот бронзового эфиопа в тюрбане, с красочным презрением взирающего на окружающие его бледные лица? Кто бы мог подумать, что этот язычник, заглядывающий глазами и кистью в каждый уголок женского тела, полюбит иезуитов, вступит в их Марианскую конгрегацию и будет выполнять предписанные Игнатием Лойолой упражнения для очищения души видениями ада?31 В марте 1620 года он заключил с иезуитами контракт на создание до конца года тридцати девяти картин для покрытия потолков великолепной барочной церкви, которую они начали строить в Антверпене в 1614 году. Он сделал рисунки, Вандик и другие воплотили их в картины, почти все из которых были уничтожены в 1718 году. Для главного алтаря Рубенс сам написал две крупные работы: «Игнатий, исцеляющий одержимых» и «Чудеса святого Франциска», которые сейчас хранятся в венском Кунсторическом музее.

Тем не менее, Рубенс был католиком только в ренессансном смысле, а христианином — только по месту жительства. Его язычество сохранилось внутри его благочестия. Ему было не до девственниц и святых; его Мадонны — крепкие женщины, явно подходящие для управления мужчиной, а не для рождения бога. В «Мадонне в цветочной гирлянде32 Мария держит на руках не божество, а красивого мальчика, демонстрирующего миру свое снаряжение; а в «Возвращении из Египта33 изображен Христос в виде кудрявого мальчика, а Мария одета как фламандская матрона, надевающая свою новую шляпку на воскресную прогулку в парк. Даже в «Воздвижении креста» (в Антверпенском соборе) интерес Рубенса к анатомии доминирует над религиозными мотивами: Христос — мужественный атлет, а не умирающий бог. В «Ударе копьем34 все опять-таки анатомично: Христос и разбойники — массивные фигуры, каждая напряженная мышца показана; женщины у подножия Креста позируют художнику, а не падают в обморок от горя; Рубенс не прочувствовал сцену.

По меньшей мере пять раз Рубенс бросал Тициану вызов с «Успением Богородицы»; в самой известной из этих попыток35 Мадонна кажется безжизненной, а живыми существами являются Магдалина и изумленные апостолы у пустой гробницы. Более прекрасным является большой триптих36 заказанный эрцгерцогиней Изабел для конгрегации Святого Ильдефонсо в Брюсселе. На центральной панели Богородица, сошедшая с небес, преподносит архиепископу Толедо мантию прямо из рая; святой весь смирение, «задыхается от обожания»; а на боковых панелях Исабель и Альберт откладывают свои короны и преклоняют колени в молитве; здесь Рубенс на некоторое время дал жизнь благочестию. А в картине «Святой Амвросий и император Феодосий37 он уловил и передал таинственную силу и власть церкви: миланский архиепископ, вооруженный лишь священниками и пономарем, но с величественной головой, гонит из собора императора, поддерживаемого грозной стражей, но обремененного непоколебимой жестокостью. Рубенсу редко удавались старики, ведь в них, особенно в стариках, лицо является автобиографией и дает зримый характер воспринимающему искусству. См. голову патриарха на картине «Лот и его семья покидают Содом».38-одна из лучших картин Рубенса в Америке.

Он с энтузиазмом вернулся к светским сюжетам, смешанным с мифологией, когда Мари де Медичи предложила ему самый заманчивый контракт в его карьере. 16 февраля 1622 года он подписал соглашение о написании в течение четырех лет двадцати одной большой картины и трех портретов, посвященных событиям из жизни Марии и ее мужа Генриха IV. Королева пригласила его приехать и пожить при французском дворе; у него хватило здравого смысла остаться дома. В мае 1623 года он отвез первые девять полотен в Париж. Они понравились Марии, ими восхищался Ришелье. Серия была завершена в 1624 году; Рубенс отвез оставшиеся картины в Париж и увидел их в Люксембургском дворце. В 1802 году картины были перенесены в Лувр, где девятнадцать из них теперь занимают отдельную комнату. Те, кто видел и изучал их, не пожалеют о двадцати тысячах крон (250 000 долларов?), выплаченных Рубенсу за работу и, несомненно, поделенных им со своими помощниками. В целом, эти картины — его высшее достижение. Если допустить некоторую поспешность и принять невероятную историю, как у Овидия, Шекспира и Верди, то мы найдем здесь все от Рубенса, кроме его случайной набожности. Он любил пышность придворного ритуала, величие королевской власти; он никогда не уставал от пухлых женщин, богатых одежд и роскошных драпировок; он прожил половину своих дней с богами и богинями классической мифологии; теперь он объединил все это в плавном повествовании, с изобретательностью эпизодов, пышностью цвета, мастерством композиции и дизайна, что сделало серию эпической и оперной в истории живописи.