Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 137)
В 1620 году граф Арундел получил из Антверпена письмо: «Вандик живет с Рубенсом, и его работы почитаются почти так же высоко, как и работы его мастера».67 Он пригласил молодого художника в Англию. Вандик поехал, получил от Якова I мизерную пенсию в 100 фунтов стерлингов, написал несколько портретов, взбунтовался против рутинной работы, которую требовал от него король, попросил восьмимесячный отпуск, получил его и растянул до двенадцати лет. В Антверпене он обеспечил свою любовницу и ее ребенка; затем он поспешил в Италию (1621).
Здесь он впервые достиг своего мастерства и почти на каждой остановке оставлял прекрасные портреты. Он изучал великих венецианцев не столько для того, чтобы изучить их цвет и массивность, как это делал Рубенс, сколько для того, чтобы выведать секреты поэтического портрета у Джорджоне, Тициана и Веронезе. Он побывал в Болонье, Флоренции, Риме, даже на Сицилии. В Риме он остановился у кардинала Гвидо Бентивольо и отплатил ему портретом.68 Его куртуазные манеры вызывали недовольство фламандских художников, которые голодали в Италии; они окрестили его «il pittore cavalleresco» и сделали все настолько неприятным, что он с радостью сопровождал леди Арундел в Турин. Его особенно приветствовали в Генуе, которая помнила Рубенса и была наслышана о таланте Вандика облагораживать аристократию, заставляя каждого натурщика казаться принцем. В Метрополитен-музее в Нью-Йорке есть образец этих генуэзских аристократов в «Маркизе Дураццо» — чувствительное лицо и (как всегда у Вандика) тонкие руки; в Национальной галерее в Вашингтоне есть «Маркиза Бальби» и «Маркиза Гримальди» — гордая и беременная; в Берлине и Лондоне есть другие примеры; а Генуе удалось сохранить в своем Палаццо Россо «Маркизу и Маркизу ди Бриньоле-Сале». Когда Вандик вернулся в Антверпен (1628), его карманы были полны, а кружева изысканны.
Родной город звал его обратно из дворян в святые. Чтобы соответствовать им, он раскаялся в своей распущенности, завещал свое молодое состояние двум сестрам-монахиням, вступил в иезуитское братство неженатых и обратился к религиозным темам. Он не мог соперничать с Рубенсом в этой области, но избежал преувеличений и плотской пышности этого мастера и придал своим картинам оттенок элегантности, которой научился в Италии. Рейнольдс считал «Распятие» Вандика в Мехлинском соборе одной из величайших картин в мире, однако, возможно, это был способ сэра Джошуа вернуть долг.
Вандик пробовал свои силы в мифологических картинах, но, хотя он преследовал многих женщин, обнаженные натуры были ему не по зубам. Его сильной стороной всегда был портрет, и в течение этих четырех лет в Антверпене он давал некоторую передышку от забвения барону Филиппу Леруа и преданной собаке;69 генералу Франсиско де Монкада и его лошади;70 графу Родоканакису,71 похожий на Суинберна; к Жану де Монфору,72 похожий на Фальстафа; и — самый красивый из этих венских Вандиксов — молодой Руперт, прекрасный принц Палатина, которому вскоре предстоит сражаться за Карла I в Англии. Притягателен и портрет Марии Луизы Тассисской,73 теряющаяся в своих пышных одеждах из черного атласа и белого шелка. И как ни один из них, офорт Вандика с изображением Питера «Ада» Брейгеля (Младшего), старика, в котором все еще кипит нерастраченный сок удивительной династии.
Некоторые из этих портретов он взял с собой, когда Карл I пригласил его снова попробовать себя в Англии. Карл, в отличие от своего отца, обладал несомненным художественным вкусом. Он решил, что этот красавец Флеминг как раз тот человек, который сможет сделать для него то, что Веласкес делал для Филиппа IV. Вандик приехал и передал потомкам короля, королеву Генриетту Марию и их детей, неизгладимо отмеченных вандиковской элегантностью. Самый известный из пяти королевских портретов — тот, что находится в Лувре: гордый некомпетентный король в костюме для верховой езды, одна рука поднята вверх, шпага наперевес, остроконечная шляпа и борода Вандика; но усталая лошадь, брыкающаяся между охотами, может быть более близка. В Дрездене и Турине есть соперничающие картины с изображением детей Карла, пока еще безобидных и невинных. Карл был более человечен, чем притворялся; его способность к теплой привязанности проявилась в том, что он полюбил Вандика; он посвятил его в рыцари, подарил ему дорогие дома в Лондоне и в деревне, ежегодную пенсию в 200 фунтов стерлингов, дополнительную плату за каждую картину и всяческий прием при дворе.
Счастливый художник жил в соответствии со своими доходами, любил изысканную одежду, имел кучера и четверых, породистых лошадей и любовниц, наполнял свои дома музыкой и искусством. Он превзошел наставления Рубенса по делегированию работы — оставил роспись костюмов помощникам, писал портрет за час по эскизу, сделанному за один присест, и зарабатывал сено, пока солнце играло в прятки. Однажды (как гласит история) Карл I, страдающий от парламентской скупости, спросил экстравагантного художника, знает ли он, что значит испытывать нехватку средств. «Да, сир, — ответил Вандик. «Когда человек держит открытый стол для друзей и открытый кошелек для любовниц, он вскоре достигает дна своего денежного сундука».74
Если временами он и погрязал в долгах, то не из-за недостатка покровительства. Половина английской аристократии ждала своей очереди, чтобы получить его печать: Джеймс Стюарт, герцог Леннокс,75 такой же красивый, как его собака; Роберт Рич, граф Уорик;76 лорд Дерби и его семья;77 Томас Уэнтуорт, граф Страффорд,78 бросающий вызов судьбе. У поэтов тоже был свой час — Кэрью, Киллигрю, Саклинг. И наконец, был Старый Парр,79 утверждавший, что ему 150 лет, и выглядевший на все сто. Вандик написал триста портретов в Англии, и почти все они отличались изяществом и достоинством, которые он видел в лордах, даже когда их не было рядом.
Его любовница, Маргарет Лемон, вела дорогостоящую конкурентную борьбу с аристократией за его услуги. Король предположил, что брак обойдется дешевле, и помог Вандику добиться (1639) руки леди Мэри Рутвен из семьи, известной в истории Шотландии. Художник написал красивую картину своей невесты,80 но она не могла сравниться с прекрасным лицом, которое он придал себе в «Автопортрете81 который знает весь мир, — богатые волнистые волосы, острые глаза, утонченные черты, бородка в рубчик, золотая цепь, возвещающая о его рыцарском звании. Льстил ли Вандик сэру Энтони? Если так, то это было бесполезно, поскольку его здоровье, слишком щедро потребляемое, уже начало подводить. Не желая, чтобы его запомнили только по портретам, он попросил Карла разрешить ему написать исторические сцены на стенах банкетного зала в Уайтхолле, но Карл жил с пустым кошельком. Вандик отправился в Париж (1640), надеясь получить заказ на роспись Большой галереи Лувра; Людовик XIII уже выбрал Пуссена, и когда Пуссен отказался от заказа, Вандику было уже слишком поздно. Он заболел и поспешил вернуться в Лондон к лежащей на сохранении жене. Он умер (1641) через одиннадцать дней после того, как она родила ему дочь. Ему не было и сорока двух лет.
Он не основал никакой школы и не оставил никакого следа в континентальном искусстве, но в Англии его влияние было просто ошеломляющим. Местные художники, такие как Уильям Добсон, Роберт Уокер и Сэмюэл Купер, поспешили скопировать его льстивый и прибыльный стиль; и когда с Рейнольдсом и Гейнсборо произошел большой всплеск портретной живописи, именно наследие Вандика послужило школой и стимулом. Портреты Вандика не были глубокими; он слишком торопился, чтобы искать душу, и иногда останавливался на лице или бороде. Кавалеры, окружавшие Карла I, были известны своими прекрасными манерами, но вряд ли многие из них были похожи на поэтов; и часть романтики, которую мы находим в их храбром выступлении за своего короля, возможно, пришла к нам благодаря тому, что мы увидели их глазами Вандика. Было бы несправедливо ожидать от столь хрупкого и удачливого юноши крепкой жизненной силы Рубенса или глубокой проникновенности Рембрандта; но мы будем продолжать бережно хранить эти генуэзские, фламандские и английские портреты как яркие и «драгоценные миньоны» в нашем наследии.
V. ЭКОНОМИКА ГОЛЛАНДИИ
Какой скачок от благоухающих английских лордов к крепким, суровым бюргерам Харлема, Гааги и Амстердама! Это уникальный мир за дамбами, мир воды, а не суши, жизнь кораблей и торговых предприятий, а не дворов и рыцарства. Вряд ли найдется что-то более поразительное в экономической истории, чем возвышение голландцев до мирового могущества, или более утешительное в истории культуры, чем то, как это богатство так скоро превратилось в искусство.
В 1600 году население Соединенных провинций составляло около трех миллионов человек. Только половина из них обрабатывала землю; к 1623 году половина жила в городах, и большая часть земли принадлежала городским помещикам, которые верили, что коммерческую прибыль можно дезодорировать, зарывая ее в землю. Даже в сельском хозяйстве голландская энергия и мастерство первенствовали в Европе; новые дамбы и плотины постоянно отвоевывали «польдеры» у моря; каналы удобряли фермы и торговлю; интенсивное садоводство дополняло экстенсивное животноводство; а голландские инженеры в конце XVI века довели ветряную мельницу до совершенства так же, как голландские художники доводили ее до искусства. Половина промышленности по-прежнему оставалась ремесленной, но в добыче и обработке металлов, ткачестве тканей, рафинировании сахара, варке пива она переходила на более крупные, менее счастливые и более доходные масштабы. Каждый год 1500 «доггеров» — двухмачтовых рыболовных судов — выходили из голландских портов на ловлю сельди. Судостроение было крупной отраслью промышленности. Во время перемирия с Испанией (1609–21 гг.) Нидерланды отправили 16 000 судов, в среднем пятьдесят семь тонн, с экипажами в 160 000 человек — больше, чем Англия, Испания и Франция вместе взятые.82