Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 139)
В эту благодатную атмосферу беженцы из Фландрии, Франции, Португалии и Испании, а также иностранные купцы со всего мира ввозили стимулирующее разнообразие экзотических способов. Лейденский, Франекерский, Хардервейкский, Утрехтский и Гронингенский университеты собирали всемирно известных ученых и, в свою очередь, создавали других. Юстус Липсиус, Йозеф Скалигер, Даниэль Хайнзиус и Герард Воссиус исповедовали Лейден в первые полвека (1575–1625) его карьеры; к 1640 году Лейден стал самым известным местом обучения в Европе. Среди населения Соединенных провинций грамотность была, пожалуй, выше, чем где бы то ни было в мире. Голландская пресса была первой свободной прессой. Еженедельник «Лейденские новости» и «Амстердамский вестник» читали во всей Западной Европе, потому что они были известны своей свободой слова, в то время как в других странах пресса в это время контролировалась правительством. Когда король Франции попросил пресечь деятельность голландского издателя, он был поражен, узнав, что это невозможно.98
В Голландии было много литераторов, но их беда в том, что они писали либо на латыни, которая умирала, либо на голландском, что сужало их аудиторию; голландцы не могли сделать свой язык, как и свой морской, общим носителем. Дирк Коорнхерт и Хендрик Шпигель поддерживали пылкий жаргон как литературное средство и боролись за то, чтобы освободить его от неконгениальных вкраплений. Коорнхерт — художник, писатель, государственный деятель и философ — был первой и самой яркой фигурой в культурном расцвете, увенчавшем политический бунт. В качестве городского секретаря в Харлеме он составил манифест 1566 года для Вильгельма Оранского, был заключен в тюрьму в Гааге, бежал на в Клев, зарабатывал на жизнь искусным гравером, переводил «Одиссею», Боккаччо, Цицерона и Новый Завет. Вернувшись в Голландию, он боролся за религиозную терпимость и стал символом интеллектуальной истории следующего семнадцатого века, потеряв веру, которую он видел такой искалеченной в кровавых спорах. Он стал агностиком, признав, что человек никогда не узнает истины.99 Его главная книга «Искусство жить хорошо» («Zedenkunst») предлагала христианство без теологии, систему морали, независимую от религиозных верований. По какому-то недосмотру ему позволили умереть естественной смертью (1590).
Для Голландии было характерно, что бизнесмены часто смешивали литературу со своими материальными делами. Ромер Вишер, богатый амстердамский купец, оказывал помощь и гостеприимство молодым писателям, превратил свой дом в салон, соперничающий с французскими, и сам писал стихи, которые принесли ему титул голландского марциала. Питер Хоофт сделал свой замок Мюйден на Зюйд-Зее пристанищем голландского Возрождения; в свой Мюйдеркринг, или Мюйденский кружок, он принимал поэтов, ученых, дипломатов, генералов и врачей, а сам в последние двадцать лет жизни написал «Нидерландскую историю», рассказав историю восстания Нидерландов в прозе столь сильной и прекрасной, что Голландия прославила его как своего Тацита.
Трое из ста поэтов довели просторечие до литературного расцвета. Якоб Кэтс, в течение двадцати двух лет великий пенсионер Голландии, излагал пословичную мудрость в народных стихах, приправленных пикантными анекдотами; на протяжении столетий произведения «отца Кэтса» были в каждом грамотном голландском доме. Йоост ван ден Вондел, преодолев несчастья и врагов, занял высшее место в литературе Голландии. Его отец, шляпник, был изгнан из Антверпена за анабаптистские взгляды, и Йоост родился в Кельне. В 1597 году семья поселилась в Амстердаме, где отец, бросаясь из одной крайности в другую, открыл чулочную лавку. Йоост унаследовал бизнес, но оставил его работу жене и сыну, а сам восполнял недостаток формального образования, изучая латынь, греческий, итальянский, французский и немецкий языки. Его двадцать восемь пьес были созданы по греческим и французским образцам, тщательно соблюдая единства. Его сатиры высмеивали предопределение и споры между протестантскими сектами. Он чувствовал эстетическую привлекательность римско-католического ритуала и Марии Тессельшаде, которая была одновременно католичкой и красавицей. После смерти ее мужа (1634) и жены Вонделя (1635) два поэта вступили в тесную дружбу. В 1640 году он был принят в католическую веру. Он продолжал обличать религиозную вражду, экономическое сутяжничество и политическую коррупцию и завоевал теплое место в голландских сердцах, воспевая мужество и славу Нидерландов. В 1657 году чулочный бизнес, которым плохо управлял его сын, обанкротился. Сын бежал в Ост-Индию, поэт продал все свое скромное имущество, чтобы удовлетворить требования кредиторов, и в течение десяти лет зарабатывал на хлеб ломбардным клерком. Наконец правительство назначило ему пенсию, и последние тринадцать из своих девяноста двух лет он провел в покое.
Самой привлекательной фигурой в литературе Нидерландов этой эпохи был Константин Гюйгенс, голландец со всей многогранностью итальянского Возрождения. Его отец, Христиан Гюйгенс, был секретарем Государственного совета в Гааге; его сын, Христиан Гюйгенс, должен был стать величайшим из континентальных ученых в эпоху Ньютона; между ними Константайн поддерживал замечательную прогрессию способностей семьи. Он родился в Гааге в 1596 году. Там, а также в Лейдене, Оксфорде и Кембридже он получил обширное образование. Он писал латинскую и голландскую поэзию, занимался легкой атлетикой, стал хорошим музыкантом и художником. В двадцать два года он стал членом дипломатической миссии в Англии, играл на лютне перед Яковом I и влюбился в Джона Донна, чьи стихи он позже перевел на голландский. В двадцать три года его отправили с дипломатической миссией в Венецию; по возвращении он едва не погиб, скатившись с самого верхнего шпиля Страсбургского собора. В 1625 году он стал секретарем нескольких стадхолдеров, а в 1630 году был назначен членом Тайного совета. В это время он выпустил несколько томов стихов, отличающихся изяществом стиля и тонкостью чувств. Его смерть в возрасте девяноста лет (1687) ознаменовала завершение самого блестящего века Нидерландов.
VII. ГОЛЛАНДСКОЕ ИСКУССТВО
Голландские протестанты считали, что средневековая церковная архитектура и убранство были формами внушения, увековечивающими легенды и отбивающими охоту думать; они решили поклоняться Богу молитвами и проповедями, а не искусством; единственным искусством, которое они сохранили в своем ритуале, были песни. Поэтому их церковная архитектура стремилась к почти суровой простоте. Даже католики не возвели в Соединенных провинциях ни одной запоминающейся церкви. В XVI веке заморские купцы привезли, возможно, из Сирии или Египта, идею луковичных куполов; эта мода распространилась из Голландии и России в Германию и стала характерной чертой центральноевропейского барокко.
В голландской архитектуре преобладали бизнесмены, а не духовенство. И в первую очередь они строили себе прочные дома — почти все одинаковые, не внушающие страха, как флорентийский дворец, и не вызывающие зависти; роскошь и искусство находились внутри, а в цветниках за ними тщательно ухаживали. Их гражданские здания позволяли больше украшений и гордости. Ливен де Ки объединил французские, немецкие и ренессансные элементы в удивительную гармонию в Ратхаусе, или городской ратуше, которую он построил для Лейдена. Зал гильдии мясников в Харлеме, также построенный Ливеном де Ки, горделив, как готический собор. Ратуша в Гааге демонстрирует классический стиль, полностью прижившийся в Голландии.
Микеланджело голландской архитектуры и скульптуры в эту эпоху был Хендрик де Кейзер, который в возрасте двадцати девяти лет (1594) стал городским архитектором Амстердама. Там он спроектировал Вестеркерк, Биржу и Ост-Индский дом, выполненные в стиле итало-голландского ренессанса. В Делфте он построил ратушу и памятник Вильгельму I, а в 1627 году в Роттердаме отлил из бронзы свой шедевр — благородную статую Эразма, которая несколько лет спокойно стояла нетронутой среди руин после Второй мировой войны. Некоторые из прекраснейших голландских сооружений, относящихся к этому периоду, погибли в этой неудаче государственного мышления.
Гончарное дело блистало среди малых искусств. В Роттердаме и Делфте изразцы были индустрией, которую хороший вкус превратил в искусство. Делфтский фаянс занял место почти в каждом доме Нидерландов. Около 1610 года, вскоре после открытия голландской торговли с Востоком, делфтские гончары начали подражать китайским изделиям и производить тонкую голубую майолику под названием Hollandsch porseleyn.100 Вскоре половина западноевропейского мира выставляла на своих стенах или полках изделия делфтской керамики.
Одним из основных видов искусства в Нидерландах была живопись. Нигде в истории — не считая Италии эпохи Возрождения — искусство не завоевывало такой широкой популярности. За период между 1580 и 1700 годами в художественных каталогах перечислено пятнадцать тысяч голландских картин.101 Итальянское влияние доминировало во фламандском искусстве, но в северных провинциях успешное сопротивление испанской власти пробудило националистический дух и гордость, и для культурного взрыва не хватало только богатства, полученного от заморской торговли. Почти полный отказ от церковного и аристократического покровительства повернул искусство в новое русло быта и реализма. Новыми покровителями стали купцы, бургомистры, адвокаты, корпорации, гильдии, коммуны, больницы и даже богадельни; отсюда портреты, групповые картины и жанр. Почти в каждом голландском городе была своя школа художников, подпитываемая местным меценатством: Харлем, Лейден, Утрехт, Амстердам, Дордрехт, Делфт, Гаага. Простые горожане, которые в других странах, возможно, были бы неграмотными иждивенцами церкви, украшали свои дома картинами, иногда купленными за немалые деньги; так, один булочник доказал свой хороший вкус, заплатив 600 флоринов (7500 долларов?) за одну фигуру Вермеера.102 Секуляризация была почти завершена: святые ушли как субъекты, купцы пришли; дом и поле одержали победу над церковью. Реализм процветал; буржуазный натурщик ценил небольшую идеализацию себя и своей жены, но дамбы и дюны, ветряные мельницы и коттеджи, парусные корабли и захламленные доки приятно освежали на стенах память о реальных и обычных вещах. В дома, где столетием раньше могли быть изображены святые мученики, исторические герои или языческие боги, входили веселые топперы, трактирщики и даже бордельщики. Обнаженная натура была не в моде; в этом сыром климате, при таких крепких формах, нагота не вызывала восторга. Итальянский культ красоты, утонченности и достоинства казался неуместным в этой новой среде, которая не требовала от искусства ничего, кроме воспроизведения повседневной жизни и знакомых сцен.