Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 141)
На самом деле он уже успел зарекомендовать себя. В 1629 году один знаток заплатил ему сто флоринов за картину — неплохой гонорар для молодого конкурента в стране, где художников было столько же, сколько пекарей, и не так уж много. Его первыми темами, после себя и своих родителей, были библейские. Иеремия, оплакивающий разрушение Иерусалима126 обладает той мистической аурой, которая отличает религиозные картины Рембрандта, а «Симеон в храме127 полностью передает дух Nunc dimittis servum tuum, Domine. Из Амстердама поступало так много заказов, что Рембрандт вернулся в него в 1631 году и прожил там до конца своих дней.
Через год после приезда он написал один из мировых шедевров — «Урок анатомии профессора Николаса Тульпа».128 В голландской живописи уже было несколько анатомий. Не было нарушено ни прецедентов, ни скромности, когда выдающийся хирург, четырежды бургомистр Амстердама, поручил Рембрандту изобразить, как он проводит демонстрацию анатомии в зале Гильдии хирургов; он планировал подарить картину гильдии в память о своем профессорстве. Вероятно, именно доктор Тульп выбрал семерых «студентов», которые должны были разделить с ним картину — очевидно, не учеников, а зрелых и состоявшихся в медицине или в другой области мужчин; и Рембрандт в полной мере использовал возможность показать лица, озаренные характером и интеллектом. Труп кажется излишне раздутым, а двое из зрителей позируют для потомков; сам доктор Тульп воспринимает происходящее совершенно спокойно, как человек привыкший и уверенный в себе; но двое мужчин, заглядывающих через голову трупа, вызывают любопытство и внимание, а игра света на плоти и оборках говорит о специализации Рембрандта.
Заказы посыпались рекой — за два года их было сорок. С деньгами в кармане и голодом в крови художник созрел для женитьбы (1634). У Саскии Уйленборх было прекрасное лицо, танцующие глаза, волосы из шелка и золота, удобная фигура и состояние; что может быть прекраснее Саскии в Касселе? Она была осиротевшей дочерью богатого адвоката и магистрата. Возможно, ее кузен, торговец картинами, уговорил ее сняться у Рембрандта для портрета. Для предложения было достаточно двух сеансов. Саския принесла приданое в сорок тысяч гульденов, что сделало будущего банкрота одним из богатейших художников в истории. Несмотря на свои деньги, она стала хорошей женой. Она терпеливо переносила поглощенность гением своего супруга; она сидела за многими картинами, хотя они показывали ее располневшие формы; она позволяла ему наряжать ее в странные костюмы для розовощекой Флоры в Лондоне и более простой, тоскливой Флоры в Нью-Йорке. Мы видим его счастье на дрезденской картине, где он держит ее на коленях, облучает холст своей улыбкой и поднимает высокий бокал за свой физический и финансовый экстаз.
В эти благодарные годы (1634–42) он создавал один шедевр за другим. Он продолжал изображать себя: на «Автопортрете» (1634) в Лувре, красивого и веселого, с драгоценностями в шляпе и золотой цепью на груди; и в том же году на «Офицере».129-величественный в шляпе, покоряющей мир; и в 1635 году — в великолепной шляпе, чей плюмаж щекочет небо. В поисках характера, а не красоты, он написал (1634) «Старуху, которая смотрит на нас сверху вниз» со стен Национальной галереи в Лондоне, с лицом, изборожденным годами, а годом позже — «Старуху в кресле» в Нью-Йорке. Среди человеческих развалин Амстердама он нашел восьмидесятилетнего человека, которого одел в тюрбан и халат и изобразил в «Востоке».130 У него была склонность к коллекционированию костюмов, украшений, шпаг, модных шляп и обуви; смотрите их (кроме шпаги) в книге «Мартин Дей».131-с кружевами на перчатках, оборками на брюках и щитами на туфлях. Теперь он также с новой искренностью писал потрепанные временем религиозные сюжеты, беря за образец стариков и молодых женщин, которых он встречал на улицах. Каждая картина настолько замечательна по технике, настолько поразительна по работе со светом и настолько трогательна по силе чувства, что любая из них может быть признана лучшей у художника; пусть «Жертвоприношение Авраама132 и «Ангел Рафаэля, покидающий Тобиаса133 служат примером. Из этих благословенных лет вышли такие знаменитые портреты, как «Дама с веером134 и «Мужчина в перчатках135- оба бросают вызов словам.
Последним достижением этого периода и, возможно, самой большой картиной, которую когда-либо писал Рембрандт, стало огромное полотно (четырнадцать на двенадцать футов), которое история знает как «Ночной дозор», но которое правильнее назвать «Рота аркебузиров капитана Кока» (1642).136 Ни одна деталь не осталась незавершенной на этом огромном пространстве, ни один оттенок темноты или падение света не просчитаны, ни один контраст цвета не исследован. В центре стоит гордый капитан в коричнево-бело-красной форме; слева от него — лейтенант в золотисто-желтых сапогах, мундире и шляпе; сверкают шпаги, сверкают пики, развеваются вымпелы; справа — корпус с барабанами; рота выходит из своего штаба, очевидно, для какого-то праздничного парада. Рембрандт заключил контракт с каждым из шестнадцати человек, которые должны были быть нарисованы, заплатив каждому по сто флоринов. Многие считали, что равная плата не была вознаграждена равным местом на картине; некоторые жаловались, что он слишком глубоко задвинул их в тень или не сделал их узнаваемыми среди своих друзей. В его мастерскую поступало мало заказов на групповые работы, и его процветание пошло на убыль.
В 1639 году он купил просторный дом на улице Йоден-Бредстрат, где жили зажиточные евреи. Он обошелся ему в тринадцать тысяч флоринов, огромную сумму, которую ему так и не удалось выплатить. Вероятно, она предназначалась для размещения не только его семьи, но и учеников, студии и растущей коллекции древностей, диковинок и предметов искусства. Выплатив половину покупной цены в первый год проживания, он оставил оставшуюся сумму в качестве долга, по которому неуплаченные проценты выросли до такой степени, что в конце концов привели его к банкротству.
Тем временем здоровье его возлюбленной Саскии ухудшалось. Она родила ему троих детей, но каждый из них умер в детстве, и их мучительное рождение и трагический конец ослабили ее жизненные позиции. В 1641 году она родила сына Титуса, который выжил, но в 1642 году она скончалась. По завещанию все ее имущество досталось Рембрандту, с оговоркой, что после его повторного брака остаток наследства перейдет к сыну. Через год после ее смерти Рембрандт написал ее по памяти.
Эта потеря омрачила его настроение, и с тех пор он казался одержимым мыслями о смерти. Несмотря на глубокую привязанность к семье, он всегда предпочитал уединение компании; теперь он стремился к мрачному одиночеству. Когда он рисовал, то отгонял от себя преждевременных зрителей, говоря им: «Запах краски не полезен для здоровья».137 Он не был культурным человеком, как Рубенс. Он мало читал, почти ничего, кроме Библии. Он жил в бессловесном царстве цвета, тени и света, столь же разнообразном, как и мир букв, но чуждом ему и уникальном. Он с трудом принимал светские манеры, когда приходили гости, и вел светские беседы, чтобы развлечь их и успокоить. Их стало меньше, когда они обнаружили, что Рембрандт, как и большинство его предшественников, не довольствовался тем, что делал набросок за пару сидений, а затем писал по нему, но предпочитал писать прямо на холсте, что требовало многих сидений; кроме того, у него была импрессионистическая манера рисовать то, что он думал или чувствовал, а не только то, что видел, и результат не всегда был лестным.
Ему не помогло то, что его дом находился в еврейском квартале. Он уже давно подружился со многими евреями; в 1636 году он выгравировал портрет Манассы бен Исраэля; теперь (1647) он написал на дереве смуглое лицо еврейского врача Эфраима Бонуса. Будучи почти окружен евреями и явно симпатизируя им, он все чаще находил себе единомышленников среди португальских и испанских евреев Амстердама. Возможно, он был знаком с Барухом Спинозой, который жил в этом городе с 1632 по 1660 год. Некоторые считают, что сам Рембрандт был евреем; это маловероятно, поскольку он был крещен и воспитан в протестантской вере, а черты его лица были совершенно голландскими. Но у него не было никаких видимых предрассудков в отношении религии или расы. В его изображениях евреев есть особая глубина сочувственного понимания. Он был очарован их стариками, их бородами, капающими мудростью, их глазами, помнящими скорбь. Половина еврейской Голгофы — в лице «Старого еврея» (1654) в Ленинградском Эрмитаже и в «Портрете раввина» (ок. 1657) в Лондоне. Последний — это раввин, который после банкротства Рембрандта дал ему духовное утешение и материальную помощь.
В 1649 году мы видим его картину «Хендрикье Стоффельс в постели»,138 и видим, что он взял себе любовницу. Она была служанкой Саскии; она жила у овдовевшего художника, преданно заботилась о нем и вскоре утешила его теплом своего тела. Он не женился на ней, так как не хотел передавать наследство Саскии Титусу, еще восьмилетнему мальчику. Как он изобразил Хендрикье в 1652 году,139 Она была довольно красивой, с глазами, полными тоски. Возможно, именно она позировала для двух этюдов в обнаженном виде в 1654 году, Вирсавия в бане140 и «Женщина вброд»,141 Оба они — великолепие цвета и амплитуды. В июле того же года она была вызвана к пресвитерам приходской церкви, получила строгий выговор за прелюбодеяние и была отстранена от причастия. В октябре она родила ему ребенка; Рембрандт признал его своим и добился, чтобы его благополучно окрестили. Он научился любить свою любовницу так же глубоко, как любил свою жену; как иначе он мог передать такую нежность на ее лице, когда писал ее в 1658 году в красной мантии, подходящей к ее волосам?142 Она была хорошей мачехой для Титуса, который рос очаровательным мальчиком. Посмотрите на него в Метрополитен-музее в возрасте четырнадцати лет, прекрасного, как девочка, с удивленными глазами юности, озадаченной жизнью и лишь наполовину защищенной отцовской любовью; или, опять же, в коллекции Уоллеса, на год старше. Мы можем слабо представить, каким утешением он был для Рембрандта, который в этом году столкнулся с экономическими реалиями, рухнувшими на его голову.