Ариадна Эфрон – Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов (страница 7)

Огромное количество черновых вариантов в этих стихах… Т. е. в стихах этого цикла. По черновой тетради «в мыслях об ином» идет вслед за «Пещерой»[60] («Могла бы – взяла бы…»), и дата «Первой попытки чистовика» Пещеры 27 августа 1936 г.

Дата «В мыслях» (по черновой тетради) 29 августа 1936 г. О том, что «В мыслях» – из того же цикла говорит и одно из разночтений двух строк: «В мыслях – а о чем – и знаком

Не доверю, ибо – клад…».

Так что убеждена, что можно и нужно включить в цикл в порядке написания, т. е. вслед за «Пещерой». Откуда у Вас (забыла!) даты этого цикла? Из беловой цветаевской тетради или из напечатанного? Последнее может быть произвольным, т. е. не датой написания стиха, а датой написания письма.

«Гончарова» нужна мне[61] (хотелось бы) в апреле, но, конечно, это зависит от Ваших возможностей, а не от моих пожеланий.

Ясная Поляна, Полотняный завод[62] – всё это в наших краях. Я вот пишу Вам в Калужской области, а через реку вижу – Тульскую. Ладыжино, где родилась Гончарова[63] – в Тарусском районе, мы туда купаться ходим – чудный плаж (километров 5–6 от Тарусы). «Полотняный Завод» стоит на Оке. Конечно, ни в «Поляну», ни на «Завод» пешком отсюда не дойдешь, но все же – те же места, та же природа.

Очень прошу следить за вьетнамцем[64] и Тагором[65], т. к. это – деньги, а о составе семьи (нуждающейся) Вы знаете. И еще – если не трудно, одного Арагона[66] пришлите мне сюда. Только если не трудно. Пишите всё о книге. Как только сброшу Лопе с плеч (или он меня – ибо получается неважно!) все будет легче, и встретимся по-настоящему. Целую, спасибо за всё.

9

22 марта 1961 г.

Милая Анечка, открытку получила, рада, что конверт доставил Вам удовольствие. Жаль, что в таких бесспорных вещах, как «Челюскинцы» и прочее приходится воевать да дипломатию разводить с Орловым. Надеюсь, что баталию выиграете, но, пожалуйста, будьте гибки и изворотливы, и Вы сами знаете, пусть я останусь в стороне. Самое умное – держаться за приоритет на неизданное, предоставленный мною издательству. Вы мне не писали, оставил ли он офицеров – наверное, да. Очень будет досадно, если их не удалось высадить. Я, приехав из Москвы, написала Орлову в ответ на его письмо и просила сообщить окончательное решение насчет «Челюскинцев», с тем, что если, мол, он не захочет использовать этот стих в сборнике, то у меня есть «покупатель» – некий журнал (и правда, есть!), куда это стихотворение немедленно помещу, считая себя свободной от обязательств по отношению к Гослиту. Таким образом дала ему понять, что неопубликованным распоряжаюсь я, а не он, и что если не поместит в этом сборнике, то стих будет напечатан раньше, чем выйдет в «Библиотеке поэта». Вообще, думаю спорить не будет, т. к. концовка говорит за себя. Знает ли он ее? Косте сердечный привет, я тоже буду помнить ту встречу всю жизнь. Этот год прошел как 1000 лет, 1001 ночь! Целую.

10

25 марта 1961 г.

Милая Анечка, за Арагона спасибо и «недозволенное вложение» – спасибо большое. Не без страха жду, чем Вы меня «порадуете» на той неделе. Еще раз прошу Вас о том же, о чем Вы меня просили – т. е. о гибкости поведения по отношению к «Орлу» и о полнейшей отрешенности редакционной от меня, чтобы он не почуял и тени моих пожеланий в ваших. Обо мне редакция знает лишь одно: в свое время я Вам предоставила материалы для цветаевского «Избранного» и приоритет на первоиздание неопубликованного; по договору сроки истекли, я, письмом – ВОАПу[67] и Госиздату продлила его еще на два года, т. е. «их» – сроки. (Кстати, загляните Вы и в деловую часть – возможно, и срок продления уже истек, не помню, а «бумаг», конечно, под рукой нет.) Чтобы Орлов учел, что в случае неиспользования Вами неопубликованного оно никакими «наследственными» путями не перейдет в его владение. Тогда он сам будет заинтересован в том, чтобы это появилось под его эгидой хотя бы не в его издании.

Насчет портрета: если не пойдет тот, где мы вдвоем, то, думаю, придется еще раз переснять тот, что однажды был плохо переснят в Гослите. Есть еще один снимок, который Вы видели у меня в альбоме, размер 6х9 (портретный) – по возрасту – между теми двумя, но что-то он нас с Вами не привел в восторг. В любом случае, какой снимок ни брать, очень важна умная ретушь, каковой в гослитовском портрете не наблюдается – портрет очень искажен.

А вообще я тут согласна с Орловым, мне кажется, что портрет важен для сборника. Пусть будет знакомство с человеческим лицом!

Где были напечатаны «Стихи к сироте»? Мне пишут из США, что это было последнее, опубликованное ею перед отъездом, но где – не пишут[68].

Знаете и Вы, что «Занавес» был опубликован в «Русском Современнике»[69] (Ленинград – Москва 1924 г.) в иной редакции, чем «После России»? Вот только сейчас узнала впервые, что стихи 24-го года были опубликованы здесь после ее отъезда. Каким образом? Верно, через Бориса Леонидовича, как когда-то стихи, посланные через Бальмонта[70], публиковались там, когда мама была здесь. Из цикла «Стол» на Западе было напечатано 2 стиха – «Спасибо за то, что ствол» и … «Спасибо за то, что шел»[71]. Если бы в сборнике пошел весь цикл, то я произвела бы еще одну глубокую разведку в черновиках, чтобы найти хвост, отсутствующий в беловой тетради, стиха «Квиты, вами я объедена»[72]. Это – единственная возможность восстановить, т. к. свериться больше не с чем, пока что.

Погода – то метель, то солнце. В голове – то Лопе, то Вега. Так и существую, дальше видно будет. Как раз в тот день, который и Костя помнит, 21 марта, получила первое письмо от Иры[73] – посланное с оказией, т. к. он может переписываться только с братом[74]. Живет, работает, читает «Волшебную гору»[75] и …довольна судьбой, что меня очень огорчило. Целую.

11

29 марта 1961 г.[76]

Милая Анечка, спасибо за утешительную весточку – Дай Бог!

Приехать не могу главным образом потому, что подвернула ногу, получилось растяжение и добраться в таком состоянии до Москвы немыслимо. Очень жаль, надо бы приехать. «Офицера́» меня все же огорчают, они будут очень диссонировать – да и патриотизм, мягко говоря, жидковат! Не находите?

А история стиха такова (истории, связанные со многими стихами, помню!) – на толкучке, в той старой Москве, которую Вы знаете только по стихам, а я еще застала ребенком – мама купила чудесную круглую высокую (баночку? коробочку?) из папье-маше с прелестным романтическим портретом Тучкова-четвертого[77] в мундире, в плаще на алой подкладке – красавец! И хотя в те годы мама явно предпочитала Наполеона его русским противникам… но перед красотой Тучкова не устояла – вот и стихи! Коробочка эта сопутствовала маме всю жизнь, стояла на ее столе, с карандашами, ручками. Ездила из России, вернулась в Россию… Где она теперь?

Культ Наполеона в те годы – моего раннего детства – шедший еще от бабушки[78] – цвел в нашем доме. Как мне попало, четырехлетней, когда я раскокала чашку, всю золотую внутри, с портретом императрицы Жозефины[79], и «овдовила» парную с ней чашку с Наполеоном! До сих пор помню…

Но я растеклась мыслию[80] по древу, а надо работать. Как Вы, кстати, понимаете это: «растекаться мыслию по древу»? Напишите. Мне пришло одно занятное толкование в голову. Не сейчас, конечно, сейчас ничего не приходит в оную и почти ничего не выходит оттедова.

Анечка, не забывайте вести счет моим долгам, т. к. за «Гончарову» надо же платить, купите, если не трудно, парочку-троечку «Вьетнамцев». Есть ли у Вас пока деньги на эти непредусмотренные расходы? «Приключение» и «Фортуна» есть и то ли «Тезей», то ли «Федра» – не помню, которая из двух.

Пьес, действительно семь, из которых одна не опубликована – «Червонный валет» (вернее, драматический этюд или сценка) – и одна «Ангел на площади» – самая первая – утрачена, т. е. была бы первой по счету из восьми[81].

Поэмы сейчас не помню, может быть, он (Орел) считает неопубликованного (но и незавершенного) «Егорушку»[82] – самую большую из неоконченных поэм?

Да, я написала как-то Орлову, что очень довольна Вашим редакторством книги, т. е. что она именно в Ваших руках, популярно «разобъяснила» почему – но все это не есть «чрезмерные похвалы».

Пока все на скорую руку. «Орловской» фотографии не завидуйте – у Вас еще все впереди!

Целую Вас

12

8 апреля 1961 г.

Милая Анечка, спасибо за всё – пока, по тем же причинам, что и у Вас – вкратце! Статья, действительно, вполне, может быть, даже чересчур (?) приемлемая, а заплатки сразу видны, т. е. не входят в органическую ткань. Что, в общем, и требуется. Ахматова, пришедшая как раз на Пасху, обрадовала. В книжечке много тех, прелестных стихов[83], за которые всегда будем прощать ее теперешнее ожирение всестороннее. Портрет ошеломляющий, вначале – всматриваешься, и хорошо. Но, конечно, же не для данной серии гослитовской. Если консультанты те, о которых пишете – Твардовский[84] и Перцов[85], то последний уже консультировал верстку – Мария Яковлевна[86] говорила, что благожелательно, а первый, по словам Эренбурга, считает Марину Цветаеву поэтом «интересным, но не крупным»[87]. Сам он решать не любит, и в качестве консультанта сам консультируется, таким путем чуть не закопал Паустовского[88] и угробил Казакевича[89]. Посмотрим.