Ариадна Эфрон – Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов (страница 6)

Если Орлов не вызовет меня раньше конца месяца, т. е. не сумеет приехать в Москву, то я так или иначе приеду в самых первых числах месяца (марта!), т. к. голосовать должна по месту прописки. Дам Вам знать о себе в любом случае – т. е. когда бы ни приехала. «Лебединый Стан» покажу, конечно, да и еще кое-что. А Вы пока подготовьте свои замечания по сборнику, если Орлов Вам его уже доставил. И добавления, которые рекомендуете.

Итак, надеюсь, до скорого свидания.

Всего Вам доброго!

Конечно, «Кавалер де Гриэ»[35] надо бы включить – и «Роландов Рог»[36] замечательно. А «Переулочки»[37] – не сложны ли для первой книжки?

4

23 февраля 1961 г.

Милая Анна Александровна, судя по письму Орлова, который задерживается, возможно, и не удастся с ним встретиться – тем пристальнее нужно встретиться нам с Вами. Я очень прошу Вас договориться с Н. Н. Акоповой[38] о том, чтобы Вы проработали со мной не менее двух полных рабочих дней, конечно, не в редакции, а у меня. Приготовьте и свое «наличие» – что у Вас есть из поздних стихов, и сам сборник, если Орлов его прислал. Буду Вам звонить, верно, 1-го марта, важно бы встретиться и поработать числа 2–3, но об этом договоримся. Уеду тотчас после выборов. Всего доброго. До скорой встречи.

5

7 марта 1961 г.

Анечка, Ваше письмецо ждало меня здесь, как дружеский привет – спасибо за него. Кроме того, от усталости забыла поблагодарить Вас за мамино перепечатанное. Но суть моей поспешной открытки не в этом, а в том, что мама благоволит к (?) нашим с Вами усилиям. После трех лет поисков здесь и на Западе конца «Челюскинцев»[39] – а я знаю, что стих был окончен, нашла его в прозаической черновой тетради. Как только узнаю об участи стиха в сборнике (гослитовском) – соответственно или телеграфирую Вам конец, или вышлю его письмом только для Вас, а стихотворение буду «устраивать» в каком-нибудь гостеприимном журнале. Могу только сказать, что это – самое патриотическое стихотворение Цветаевой! А сейчас меня интересует принципиальное отношение к нему – в данном сборнике и в до вчерашнего дня известном бесхвостом виде – Н.Н. и Орла[40]. Сообщите, как решите с фотографией – вышлю увеличенную (с возвратом) – ту, что у Вас, где вдвоем. Целую Вас.

Написала Орлову дипломатическое (?!) письмо.

6

11 марта 1961 г.

Милая Анечка, получила Ваше письмо, не волнуйтесь, ради Бога, всё это суета сует и всяческая суета…[41] Конечно, жаль, что мое имя не будет фигурировать хоть на задворках петитом, но это – такая мелочь по сравнению с выходом самой книги, что не стоит расстраиваться[42].

От Орлова я получила «любезнейшее» письмо, где явно видно его стремление «присвоить» «Челюскинцев» (якобы слишком трудных формально для первой книжки), и о наших отношениях не беспокойтесь – я ему куда нужнее, чем он мне, и на этом всё стоит и стоять будет. Что Вы называете моим «невмешательством» в книгу? Наоборот, вмешивалась, как могла – с целью ее улучшить – состав и достоверность его. Ни конфликтовать, ни судиться, далее ни разговаривать обо всем этом с кем-нибудь не собираюсь – это мне несвойственно и делу не поможет. А от Орлова я многого добилась по составу путем переписки, не имеющей никакого отношения к гослитовским с ним взаимоотношениям, и, конечно, и в дальнейшем буду поддерживать с ним связь с целью улучшить и обогатить состав, надеюсь будущей ленинградской книжки, даже если «мое» имячко «обратно» нигде не будет фигурировать[43]. Не в именах дело, а в стихах. Как бы сам Орлов не был неприятен – буду всячески ему помогать, как каждому, кто будет браться за мамины издания. Ни о каких моих палках в колеса ни по каким соображениям (кроме, может быть, тех случаев, когда что-то нельзя печатать по личным, семейным обстоятельствам – слишком рано!) – не может быть и речи.

Вот Вам челюскинский хвост – покажите Орлову и настаивайте на напечатании в этом сборнике: (Ему о хвосте сообщила)

Второй уже Шмидт В российской истории: Седыми бровьми Стесненная ласковость… Сегодня – смеюсь! Сегодня – да здравствует Советский Союз! За вас каждым мускулом Держусь и горжусь — Челюскинцы – русские!

Думаю, что Н.Н. поймет, правда?

Маше Тарасенковой[44] написала насчет Гончаровой[45], просила дать перепечатать; но не знаю, есть у нее[46].

Знаете ли Вы (нет, конечно!), что мама не была знакома с А. Штейгером[47] во время этой переписки и видела его – в 1-й и последний раз – уже после конца этого романа в письмах! У меня сохранились все черновики этих писем и все мысли ее по поводу… но об этом – после.

Еще раз – не беспокойтесь о моих отношениях с Орловым – я не буду вмешиваться в ваши с ним никаким боком. Но во многом (и не в мелочах) он вынужден не ссориться со мною. Единственная просьба – настоять на «Челюскинцах»![48] Об этом же его прошу и я – но не как вмешательство в состав. Простите за сумбур, тороплюсь. Пишите. Бог даст жизни – у нас с Вами еще много будет интересного, помимо этой книги. Целую Вас.

Анечка, пошлю Орлову письмо на редакцию (ответ на его вопросы) – передайте, не бойтесь, там взрывчатки нет. И Н.Н. объясните, что я не скандальная!!!

Спасибо Вам за всё.

7

14 марта 1961 г

Милая Анечка, спасибо за письмо и за карточку – конечно, я ее не знаю, но будь она даже из известных, и то обрадовалась бы, т. к. у меня снимков – раз, два и обчелся. Никогда не просила, а украла один раз, перед носом Ольги Всеволодовны[49], чтобы покарать ее за жадность по отношению к Косте[50]… и украденное сейчас же, под столом передала Косте же; а теперь жаль немножко. Карточку мамину со мной, если пригодится и можно сделать приличный портрет, переснимите и верните, ладно? А предполагаемый конверт – Вам – на память о двух людях, теперь уже превратившихся в имена. Конечно, конверт – не Бог весть что, но учитывая, что ни Борис Леонидович никогда больше не напишет, а мама – никогда больше не прочтет, то и это – большая и неповторимая ценность, правда ведь? В конверте были какие-то (напечатанные) заметки Городецкого об Есенине[51], посылавшиеся Борисом Леонидовичем маме, поэтому я и решила (раз не письмо) разлучить конверт с содержимым – в Вашу пользу.

Всех «Челюскинцев» у меня здесь нет, только успела перед отъездом переписать хвост. Разница с тем текстом – не «“Челюскинцев” вырвали», а «Товарищей вырвали»[52], что, конечно, правильнее. Два раза подряд «Челюскинцы Челюскинцев» – определенная описка – мамина.

У Орлова никаких портретов нет, и ничего он не имеет определенного в виду, о чем он и писал мне когда-то. Он также не скрывает, что и стихи (о прозе и некоторых поэмах и речи нет) – знает слабовато. Сейчас в связи с книжкой рылся по библиотекам и начитался галопом, но говорит, что в Ленинградской библиотеке немного, но нашлось. Письмо его ко мне весьма любезное, с «дорогая» и проч., но все с той же подоплекой (желание «прикарманить» кое-что для следующего сборника). Я ему написала с большевистской прямотой, что тот сборник не будет обижен, т. к. есть (и это действительно так) – множество вариантов и разночтений, а еще неизданные и ему неизвестные вещи и для «Библиотеки поэта», и что во всем ему помогу, когда придет время. «Высадку» «Челюскинцев»[53], «Я тебя любила фальшью»[54] и целого ряда других – простых по форме по сравнению с теми, поздними, что предложил он сам, стихами – объясняет «сложностью формы», первый сборник должен быть доходчивым, мол.

Меня вот что тревожит: «подчистили» ли Вы отправленный ему экземпляр? Там ведь были пометки на полях (примечаний и оглавления), от которых он взбеситься может – а это ни к чему. Пишет, что собирается настаивать в Гослите на том, чтобы сборничек шел «молнией» – для того, чтобы выпустить его в августе – к 20-летию со дня смерти.

Помогает ли мне Лопе?[55] – Даже не успеваю задуматься над этим! «Пушкин и Пугачев»[56] есть у меня в рукописи. Очень его люблю. Сильно, оригинально, так не похоже на «Пушкинистов», но вообще с прозой у меня плоховато. И из «Федры»[57] сохранилась середина только, начинающаяся словами – Вы только вдумайтесь: «На хорошем деревце – повеситься не жаль…»

Мама вся – признаки и приметы, и так и разговаривает со мной по сей день. Не пугайтесь, это – не мистика. Простите за мешанину – тороплюсь, как всегда. Целую Вас.

8

19 марта 1961 г

Милая Анечка, очень наспех отвечаю на Ваше, обратно же милое письмо.

1) По-моему, «Сентябрь» 1-й стих (если это тот, где «эти горы – родина сына моего») не годится (политически), ибо там – «вековая родина всех, кто без страны», т. е. славословие эмиграции определенного толка. По этим соображениям прежние отцы крестные «верстки» и не включили это стихотворение в первоначальный состав[58].

2) «В мыслях об ином»[59]: в черновиках писем к Штейгеру говорится об этом стихе, как написанном ему же; в черновой тетради идет среди стихов цикла, но цикл там не обозначен (стихи не объединены); в беловой тетради идет после цикла, видимо, потому, что, выписывая из черновой, мама его обнаружила в черновиках писем не сразу, т. к. оно было маленькое, и поместила потом не по порядку; сужу по тому, что и я его заметила не сразу. Беловая тетрадь фактически получерновая, т. е. та тетрадь, в которой именно эти стихи, т. к. там есть пропуски в тех местах, которые мама хотела еще доработать. Так, две первые строки данного стиха отсутствуют там, и взяты мной как последний вариант в черновой тетради. Разобрались?