Ardabayev Saken – Врач екатерины (страница 5)

Каждое движение как клятва. Надо учиться. Надо готовиться. Я не дам себя убить.

Ни шпагой. Ни пулей. Пусть попробуют. На этом адреналине я вышел во двор.

Уже рассвело серое, холодное утро, будто день не хотел начинаться. Я схватил топор. Удар. Ещё. Сухие ветки трещали, как кости. Чурки летели в стороны, тяжёлые, сырые я тягал их, не чувствуя ни рук, ни спины. Тело работало само.

Во мне ещё гудела ночь. Что ж ты с собой делаешь, Кирюшенька испуганно произнесла мать. Я обернулся и вдруг, словно стряхивая с себя это наваждение, схватил её и закружил. Она взвизгнула и засмеялась. Тётка подхватила, закружилась рядом, и на мгновение двор наполнился этим странным, почти безумным весельем. В проёме двери стоял отец. Смотрел. Крестился. Я резко отпустил мать, подошёл к нему. Батенька, а как у нас с дуэльными пистолетами? Он моргнул. Испугался по-настоящему. Есть тихо ответил он. Думая что же это мог сотворить его сынок за одну поездку в Москву. А обучить меня кто-нибудь может? Из дворни или крепостных? Спросил я прерывая его мысли. Он помедлил. Может Есть отставной поручик. Сейчас позову. Сказал он . Мама подбежала . Не дуль ли у тебя сынок испуганно спросила она. Нет маменька успокоил я всех пока нет. Я кивнул и, не остыв, не выходя из этого внутреннего жара, резко повернулся к девкам: Жаб. Лягушек. Живо. Мать и тётка перекрестились. Но девки привычные к тяжёлой работе не спорили. Убежали. Когда вернулись, я уже всё приготовил.

Стол вынесли во двор. Инструменты разложены аккуратно. Я выстроил их перед собой. Раздал иглы. Нити. Скальпель лёг в руку, как родной. Смотрите внимательно. Разрез. Тонкий, точный. Шить будете здесь. Никто не вскрикнул.

Кровь их не пугала. Лягушки тем более. Последние дергали лапками и мешали работать. Они принялись за работу. Мы завтракали рядом. Семья сидела за столом на веранде и наблюдала. Что это? тихо спросил отец, не отрывая взгляда. Препарирование, спокойно ответил я. Так учат в Германии. Врачей. И медсестёр. Да где ж это видано возмущалась тётка. Крестясь Над живностью так издеваться. Отец смотрел на меня долго. Так ты все деньги потратил, Кирилл? Да, сказал я, не оправдываясь. Верну. Скоро. Всё окупится. Поверьте своему сыну. Он молчал.

В его глазах была растерянность. Он не понимал что хуже: прежняя болезнь или это. Но за поручиком всё же послал. Тот явился быстро. Словно ждал. Высокий, крепкий. Усы. Шрам через щёку старый, тёмный. Он остановился, оглядел происходящее и не удивился. Подошёл к отцу. Пётр Семёныч, сказал граф после приветствия, вот сын вернулся из Германии. Ты военный, послужи при нём. Денщиком. Поручик щёлкнул каблуком. Сочту за честь, ваше сиятельство. Я подошёл к нему. Протянул руку. Пожатие крепкое. Настоящее. Он посмотрел на стол, на лягушек, на девок с иглами. И усмехнулся краем губ: Гошпиталь тренируете? Да, ответил я. Сделал паузу. Будем открывать госпиталь. Давай без чинов. По именам. По-братски, сказал я, сразу расставляя границы. Он кивнул.

Спокойно. Привык к барским причудам а тут ещё и заморский вернулся.

Хочу готовиться к дуэлям, сказал я прямо. Не хочу, чтобы меня подстрелили, как куропатку. Понимаешь? Он посмотрел на меня серьёзно. Понимаю, ваше сиятельство. Я остановил его взглядом. Пётр. Пауза. Так точно Кирилл, ответил он, чуть споткнувшись на имени. Вот и хорошо. На чём сейчас дворянство бьётся? Он хмыкнул, будто ему самому это не нравилось: Пистоли. Модно стало. Я усмехнулся холодно. Модно значит, умирать быстрее. Секунда тишины. Тогда так. Подготовь мне эти самые пистоли. И место. Площадку для обучения. Справишься? Он щёлкнул каблуком уже почти машинально: Сумею. Понимаем, Кирилл Александрович. Я посмотрел на него. Понял к такому обращению он ещё не скоро привыкнет. Но это его проблема. Я обернулся к столу. К девкам. Они всё ещё стояли с иглами, с окровавленными пальцами, с сосредоточенными лицами будто не лягушек шили, а свою судьбу. Закончили ,а теперь мыть всё, бросил я сухо. Стол скоблить. Инструмент протереть до блеска. Они кивнули. Без лишних слов. Пусть привыкают. Здесь будет не дом. Здесь будет место, где режут, шьют и выживают. Слух о странном барине быстро разлетелся по округе и результат не заставил себя ждать.

Глава 10

Первым привели мальчишку, проткнувшего ногу каким-то штырем. Он весь горел и был в беспамятстве. Рана загноилась, нога распухла и почернела. «Ещё немного и начнётся заражение крови. Впрочем, уже может идти», подумал я. Мальчик сидел неподвижно, уставившись в одну точку широко раскрытыми глазами.

Отец стоял в дверях, не решаясь войти. Что с ним? Что случилось?! вырвалось у него. Мальчика уложили на стол. Штаны срезали иначе никак: нога распухла до состояния бревна. Я наклонился, внимательно осматривая рану. Сквозная. Инфицирована. В местной больнице уже бы ампутировали. Ткани мёртвые. Я выдохнул сквозь зубы. Привезли поздно. Очень поздно. Петр стоял рядом, молча. Я на секунду отвёл взгляд: В Германии таких бы тоже часто не спасли. Но попробовали бы бороться до конца. Я снова посмотрел на рану. Что видишь? спросил я его. Гной и, похоже, инородное тело в ноге, ответил он после паузы. Я кивнул. Значит, чистим. Иначе он умрёт. Я не стал больше обсуждать. Анестезия эфир. Ребёнок ушёл в сон резко, тяжело, как будто провалился. Следи за дыханием, коротко бросил я Агафье. И взялся за скальпель. Дальше всё сузилось до работы. Разрез точный, вдоль мышцы. Очистка. Удаление повреждённых тканей. Мёртвая плоть отделялась от живой тяжело, но предсказуемо как будто тело само показывало границу, где ещё есть шанс. Петр молчал. Это было важно он впервые видел не “барские чудачества”, а работу. Я убрал остатки инородного тела. Проверил края раны. «Главное не дать дальше пойти распаду», холодно отметил я про себя. Часть мышцы пришлось удалить слишком далеко зашло. Нога уже не будет прежней. Но он будет жить. Я свёл края кожи, насколько это было возможно. Закрыл рану. Зафиксировал повязку. Тишина во дворе стала густой. Всё, сказал я наконец. И только тогда понял, что руки у меня холодные. Отец, мать и тётка стояли в оцепенении. Дворня замерла у стен, не дыша. Они только что видели, как их ребёнка прямо на столе разрезали, чистили, зашивали. Без молитв. Без паники. Без привычного ужаса. Просто как работу. Тишина после этого была тяжелее крика. Пётр смотрел иначе. Не со страхом с вниманием. С тем холодным уважением, которое бывает у старых вояк, повидавших кровь и смерть, но не видевших такого порядка в хаосе. Он многое видел. Но не это. Я выпрямился, капая кровью с рук ..И вдруг поймал себя на простой, почти злой мысли: «Эх не успел пройти ординатуру». Смешно. Неуместно. Но именно это почему-то прозвучало в голове громче всего. Жар спал с лица мальчика . Он был бледен но имел уже вид неумирающего человека .Тишина держалась ещё несколько секунд, будто никто не решался её нарушить. Отец мальчика вдруг сделал шаг вперёд резко, почти спотыкаясь. Он упал на колени прямо у стола. Жив?. выдохнул он. Он жив? Я молча кивнул, не отводя взгляда от повязки. Мать закрыла рот руками и начала тихо плакать не истерично, а как-то неверяще, будто ей показали невозможное. Тётка снова перекрестилась, уже не от страха, а от потрясения. Дворня стояла неподвижно. Никто не шептался. Даже воздух стал плотным. Пётр шагнул ближе. Посмотрел на рану, на аккуратную повязку, на ребёнка, который дышал ровно. Живой тихо сказал он. Чёрт меня возьми живой. Он поднял взгляд на меня. И впервые в его лице исчезло привычное “барин”. Осталось только простое, тяжёлое уважение. Кирилл Александрович произнёс он медленно. Вы не барские причуды тут показываете. Пауза. Вы людей обратно из земли вытаскиваете. Я вытер руки о ткань и только сейчас почувствовал усталость. Слишком много крови, слишком много ответственности и слишком мало времени, чтобы привыкнуть к этому миру. И где-то внутри снова кольнуло: здесь нет реанимации и послеоперационной палаты . Только ты. И решение каждый раз одно и то же: жить или умереть. Я поднял взгляд на людей вокруг. Дальше будет ещё лучше, спокойно сказал я. Но с болячками не приходите.. И в этот момент я понял: обратного пути уже нет. Я приказал унести мальчика в амбар. Не трогать. Не мазать. Не засыпать ничем. Послеоперационная реабилитация началась сразу по тем правилам, которых здесь не существовало, но которые я помнил слишком хорошо. И только когда его вынесли, пришла странная мысль. Слишком легко. Как на экзамене. Как в морге на холодном, неподвижном теле. Слишком мало крови. Слишком чисто для такой раны. Я действовал на автомате. И это настораживало больше всего. «Что это мелькнуло внутри. Дар? Или просто память рук?» Я резко оборвал мысль. Не сейчас. Я выстроил девок. Все трое остаются. И Агафья тоже. Медсестёр много не бывает. Что стоим?! Быстро мыть стол, инструмент! Снова пошла суета. Металлический звон, вода, тряпки, шёпот. Жизнь возвращалась в обычный хаос. Ко мне подошёл отец. Он держался иначе. Уже не как хозяин дома как человек, который только что увидел невозможное. Извини, сын, сказал он негромко. Потерял веру в тебя. Думал, там, в Германиях, ты балуешься. А ты дохтур. Он поднял палец вверх, будто ставя печать. Настоящий. Я кивнул и уже на ходу пошёл к кадке с водой, раздавая Агафье короткие команды. Мысли возвращались к привычному состоянию больница, порядок, система. Но реальность здесь была другой. Кувшин. Вода. Всё. Ни антибиотиков. Ни перчаток. Ни стерильности. Ничего. Я сбросил одежду и резко приказал: Штаны и рубаху. Сшить. Помыл руки. Затем тело. И только тогда понял, что стою голый посреди двора. Но никто даже не удивился. Для них это было просто ещё одно странное барское поведение. Баре чудят тихо пробормотал кто-то. Я усмехнулся. Если бы они знали, насколько это не “чудачество”.