Ardabayev Saken – Врач екатерины (страница 4)

Глава 7

Он ещё долго не отпускал меня. Разговор то уходил в дела, то снова возвращался к медицине, то к Англии, то к России. Я успел осмотреть всю его семью аккуратно, ненавязчиво, как бы между делом и каждому дал короткий, точный диагноз. Это произвело впечатление. Но время поджимало. К вечеру я всё-таки распрощался и уехал. Домой вернулись уже затемно. Поездку в поместье решили отложить до раннего утра лошадей жалко, да и дорога ночью не та. Но покой мне был не нужен. Я решил сделать ещё один визит к графу Людовику Штаренбергу, о котором узнал в Английском клубе. Ехал наудачу, без приглашения. И мне повезло. Меня приняли. Дом был строгий, почти немецкий по духу порядок, тишина, холодная аккуратность во всём. Сам Людовик выглядел больным бледность, усталость в глазах, тяжесть движений. Я сразу понял: это моя удача. Я представился, сказал, что учился в Германии, но без громких имён с немцем осторожность лишней не бывает. Хотите, я могу сделать вам диагноз? вежливо предложил я. Он удивился и с немецкой прямотой ответил: Доктора обычно обещают вылечить. Я улыбнулся, встал из-за стола, за которым сидело всё его семейство, и спокойно произнёс: Я, в отличие от докторов, которых вы знаете, не обещаю лечить, я просто вылечиваю. По столу прошёл лёгкий смешок. Он прищурился, но в голосе уже была заинтересованность: Вы умеете себя подать. Это дорого стоит. Мы продолжили ужин спокойно, будто ничего не произошло. Разговор шёл легко, даже приятно. И только когда я начал прощаться, он вдруг спросил: Так что насчёт диагноза? Я улыбнулся и кивнул в сторону выхода: К вашим услугам. Мы вышли из гостиной и прошли в его спальню. Он усмехнулся: Я думал, вы и там справитесь. Я подошёл к умывальнику, тщательно вымыл руки и, вытирая их, спокойно сказал: Граф, я не занимаюсь спиритизмом. Затем повернулся к нему осмотрел глаза и язык и, чуть понизив голос, добавил: Вы умрёте через три года. Он резко сел в кресло. Глаза его расширились, дыхание сбилось. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Он смотрел на меня долго, не мигая, будто пытаясь понять шутка это, дерзость или приговор. Вы уверены? наконец произнёс он, медленно, почти с усилием. Я не стал смягчать: Да. Он отвернулся, провёл рукой по лицу, затем встал и прошёлся по комнате. Шаги его были неровными, как у человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног. И вы так просто это говорите? в голосе уже звучало не возмущение, а тревога. Вы сами просили диагноз, спокойно ответил я. Я не обещаю того, чего не могу выполнить. Он остановился. Причина? Я выдержал паузу. У вас поражение внутренних органов. Процесс уже идёт. Медленно, но неотвратимо. Через три года предел. Он сжал губы. А лечение? Теперь я чуть изменил тон: Есть шанс. Он резко повернулся ко мне. Шанс? Да. Но не обещание. Я подошёл ближе, сел напротив него. Вам придётся изменить всё: питание, образ жизни, привычки. И главное это будет стоить очень дорого.. Он смотрел пристально, почти жёстко. И вы возьметесь? Если вы готовы выполнять всё без исключений. Он усмехнулся, но уже без прежней уверенности: Вы говорите, как человек, который привык, что его слушаются. Я говорю, как человек, который знает, чем заканчивается непослушание. Тишина снова повисла между нами. Он медленно опустился обратно в кресло. И сколько это будет стоить? спросил он уже совсем другим голосом. Я чуть наклонился вперёд: Ваша Жизнь. Он прищурился. В каком смысле? В прямом. Во сколько вы оцениваете свою жизнь. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл их снова уже спокойнее. Вы опасный человек, граф, тихо сказал он. Я слегка улыбнулся: Нет. Я просто говорю правду .Он кивнул, будто принял решение. Хорошо. Вы получите возможность доказать свои слова. Я поднялся. Тогда как только винокуренный завод будет стоять у меня в поместье мы начнем.. Я направился к двери, но уже у выхода он окликнул меня: Граф . Я обернулся. Если вы ошибаетесь? Я чуть усмехнулся: Тогда через три года вы мне это скажете лично. И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив его одного с мыслью, которая уже не отпустит. Домой я вернулся с чувством победы. Дом уже спал тишина, редкие огни, глухие шаги где-то в глубине. Я не стал никого тревожить и почти сразу уснул. Солнце ещё не взошло, когда во дворе уже запрягали лошадей. Холодное утро, пар из ноздрей коней, тихие команды всё дышало дорогой. Аглая села рядом со мной в карете. Сначала молчали, потом разговорился. Дорога длинная успели обсудить всё: от простых вещей до таких, о которых обычно не говорят вслух. Она оказалась не такой простой, как можно было подумать с первого взгляда внимательная, быстрая на мысль, с каким-то внутренним стержнем. Я слушал и понимал не ошибся. К поместью подъехали уже к ужину. Карета остановилась, и почти сразу из дома выбежала мать. Сын! Я спрыгнул, обнял её, поцеловал. В этот момент всё остальное будто отступило осталась только она, её руки, её голос. Отец вышел следом. Не спеша. Смотрел внимательно, с той самой настороженностью, которую я хорошо знал. Я подошёл, поклонился, поцеловал его. Зачем ты её привёз? спросил он сразу, без лишних слов. Она нужна мне для работы, спокойно ответил я. Он перевёл взгляд на Аглаю, осмотрел её с головы до ног, чуть прищурился. Ты ещё дворовых девок не видел. Я не стал спорить. Просто подошёл ближе и обнял его за плечи. Отец позволь мне принимать свои маленькие решения. Он замер на секунду, потом внимательно посмотрел мне в лицо. Ты изменился, сын. Я усмехнулся: Пять лет учёбы у немцев. А где же твой диплом? тут же поддел он. Скоро будет, отец, ответил я просто. Он явно не ожидал такого ответа. Удивление мелькнуло в его глазах, но он ничего не сказал. Пойдём, только и произнёс он. Мы вошли в дом.

Глава 8

Ужин уже ждал. После ужина я вдруг вспомнил слова отца про дворовых. Я поднялся из-за стола и спокойно сказал: Соберите всех женщин во дворе. Слуги переглянулись, но приказ выполнили быстро. Во дворе, уже в темноте, при свете фонарей, выстроились все дворовые девушки. Кто-то шептался, кто-то смотрел с любопытством, кто-то с тревогой. Отец вышел следом. За ним вся родня. Это ещё что за представление? – тихо спросил он, вставая рядом. Я не ответил. Раздал листочки лопуха и иглы с нитками. Каждая вышьет строчку, коротко сказал я. По ряду прошёл лёгкий шум. Здесь? Сейчас? кто-то не выдержал. Сейчас, повторил я. Они начали. Кто-то уверенно, кто-то неловко, кто-то почти не умея держать иглу. Я стоял и смотрел, не вмешиваясь, лишь изредка подходя ближе. Отец наблюдал за всем этим с явным удивлением. Ты что проверяешь? наконец спросил он. Руки, ответил я. Когда закончили, я собрал листы и стал проверять. Строчка многое говорила: аккуратность, терпение, точность движений, внимательность. Я молча отложил большинство. Выбрал троих. И это были не самые красивые. Отец заметил это сразу. Эти? переспросил он. Я кивнул. Именно. Он прищурился, переводя взгляд с них на меня. Объяснишь? Позже, ответил я. Девушки стояли, не понимая, что происходит. Остальные свободны, сказал я. Толпа быстро разошлась, оставив троих выбранных в растерянности. Я посмотрел на них: С утра будете работать со мной. Они поклонились, ещё больше удивлённые, чем испуганные. Я махнул рукой: Идите отдыхать. Когда двор опустел, отец всё ещё смотрел на меня, словно пытался разгадать. Ты точно мой сын? тихо сказал он. Я устало усмехнулся: Пока да. Темнота сгущалась, дорога давала о себе знать. Я почувствовал, как усталость снова накрывает. Завтра всё объясню, бросил я и направился в дом. Сил на разговоры больше не осталось. Я чувствовал, как возвращаюсь из мёртвых. Не просто очнулся воскрес. Сила поднималась изнутри, густая, тёмная, как болотная вода. Она не текла она давила, распирала, требовала выхода. Я уже не был тем жалким телом, что тряслось в припадках. И больше не собирался играть эту роль. Пусть другие верят. Пусть боятся. Мне это даже на руку. Ночь легла на деревню тяжёлым, сырым одеялом. Ветер шуршал в чёрных огородах, собаки не лаяли только изредка скулили, будто чуяли что-то недоброе.

В окнах редкими пятнами горел свет, и за каждым чьи-то тихие жизни, чужие страхи, мелкие заботы. Я стоял посреди двора и слушал. Дерево скрипело. Земля дышала холодом. И всё это было моё. Пять лет в Германии. Пять лет, где меня ломали и собирали заново. Где я учился не только лечить но и понимать, как человек умирает и почему. И ещё пять лет Россия жила без меня. Спокойно. Слишком спокойно. Теперь я вернулся. Я не просто могу творить. Я могу решать, кому жить. И если кто-то встанет у меня на пути он узнает, что такое настоящая болезнь.

Глава 9

Ночью я слышал шаги. Тихие, осторожные. Чьи-то вздохи за стеной в доме ждали, что я поведу себя как раньше, что полезу к новой прислуге, утону в грязи, как и положено барину. Но мне было не до этого. Я был поглощён собой. Своей силой. Своей значимостью. Утро пришло рано, серое, холодное. И вместе с ним простая, жестокая мысль: Я больше не в своём веке. Здесь не только лечат. Здесь убивают.

Я дворянин. А это значит одна ошибка, один неправильный взгляд, один не тот диагноз и меня спокойно проткнут шпагой или пристрелят, как бешеную собаку. Время дикарей. Время дуэлей. Время, где жизнь стоит дешевле чести. Я ходил в полутьме, босиком по холодному полу, разминая тело, возвращая ему силу.