Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 23)
— Эй, — поманил к себе Кешаву Брат. — Иди сюда, выпей, ты это заслужил.
Брат хлопнул его по спине, другие силой влили в горло Кешавы вино, он закашлялся.
— Наша голосистая звезда!
Когда Кешава вернулся той ночью в проулок, Виттал ожидал его, скрестив на груди руки.
— Ты пьян.
— Ну и что? — Кешава толкнул его в грудь. — Ты мне кто, отец?
Виттал повернулся к игравшему со своими котами соседу и закричал:
— Этот малый потерял в городе все представления о приличиях. Он больше не отличает хорошее от плохого. Он водится с пьяницами и бандитами.
— Предупреждаю тебя, не говори таких слов о Брате, — негромко сказал Кешава.
Однако Виттал не умолкал:
— О чем ты только думаешь, болтаясь по городу в такой поздний час? По-твоему, я не знаю, в какого скота ты обратился?
Он замахнулся на Кешаву кулаком, но младший брат перехватил его руку.
— Не прикасайся ко мне.
И, не совсем понимая, что он делает, Кешава собрал свою постель и пошел по проулку.
— Куда это ты собрался? — крикнул ему вслед Виттал.
— Я ухожу.
— А спать где будешь?
— У Брата.
Он почти уже вышел из проулка, когда услышал, как старший брат окликает его по имени. По щекам Кешавы текли слезы. Одного зова ему было мало; ему хотелось, чтобы Виттал побежал за ним, догнал, обнял, попросил вернуться.
Чья-то рука легла ему на плечо, и сердце Кешавы подпрыгнуло. Однако, обернувшись, он увидел не Виттала, а соседа. Секунду спустя прибежали и коты и с истошным мяуканьем принялись лизать ступни Кешавы.
— Ты же знаешь, Виттал так вовсе не думает! Он волнуется за тебя, вот и все, — ты связался с опасными людьми. Забудь о том, что он сказал, и вернись.
Но Кешава лишь головой покачал.
Было уже десять часов. Кешава пошел в мастерскую, где ремонтировали автобусы. В темноте двое мужчин в масках резали синим огнем металл; пар, искры, запах едкого дыма и громкий шум.
Спустя некоторое время один из мужчин резко дернул рукой вверх, и Кешава, не понимая, что это значит, пошел за автобусы. Там он обнаружил комнату, а в ней, на полу, женщину, которой никогда прежде не видел. Опустившись на корточки, она массировала ступни Брата, сидевшего, по пояс голым, в плетеном кресле.
— Возьмите меня к себе, Брат, мне негде ночевать. Виттал прогнал меня.
— Бедный мальчик! — Брат, не поднявшись из кресла, обратился к женщине, которая занималась его ногами: — Видишь, что происходит в этой стране со структурой семьи? Брат выгоняет брата на улицу!
И он повел Кешаву в соседнее здание, где находилось, как объяснил Брат, принадлежавшее ему общежитие для самых лучших работников автобусной станции. Он открыл дверь, за нею рядами стояли кровати, и в каждой лежало по мальчику. Брат сорвал с одного из них одеяло. Мальчик спал, подложив под голову руки.
Брат пинком разбудил его:
— Вставай и убирайся из этого дома.
Мальчик, не протестуя, начал торопливо собирать вещи, а затем отошел в угол и присел там на корточки, — он совершенно смешался и не знал, куда идти.
— Пошел вон! Ты уже три недели на работе не появлялся! — закричал Брат.
Кешаве было жалко скорчившегося в углу мальчика, ему хотелось крикнуть: «Нет, не прогоняйте его, Брат!» Однако Кешава понимал: сегодня на кровати будет спать либо он, либо этот бедняга.
И через несколько секунд мальчика в углу уже не было.
Между двумя потолочными балками была протянута длинная бельевая веревка, с нее свисали, перекрываясь, белые саронги живших здесь мальчиков, словно толпа жмущихся друг к другу привидений. Стены комнаты были заклеены плакатами с портретами киноактрис и с восседающим на павлине богом Айяппой.
Все мальчики повскакивали и, разглядывая Кешаву, принялись отпускать шуточки на его счет. Он же, не обращая на них никакого внимания, доставал из мешка свои вещи: запасную рубашку, ополовиненный пузырек с маслом для волос, немного скотча и шесть портретов киноактрис, которые он стянул из лавки своего родственника. Портреты Кешава прикрепил над кроватью скотчем.
Один из мальчиков подошел поближе, за ним потянулись и другие.
— Ты имена-то этих бомбейских курочек знаешь? Назови их.
— Вот эта — Хема Малини, — сказал Кешава. — А это Рекха, жена Амитабха Баччана.
Мальчики захихикали:
— Нет, парень, не жена. Она его
Эти слова так рассердили Кешаву, что он вскочил и закричал нечто бессвязное. А после целый час пролежал на кровати ничком.
— Экий он смурной. Как женщина, чувствительный и смурной.
Кешава накрыл голову подушкой и стал думать о Виттале — где тот сейчас, почему не спит с ним рядом. И заплакал в подушку.
К нему подошел один из мальчиков.
— Ты хойка? — спросил он.
Кешава кивнул.
— Я тоже, — сказал мальчик. — А все остальные — банты. Они на нас сверху вниз смотрят. Нам с тобой нужно держаться друг за друга.
И он перешел на шепот:
— Я должен тебя предупредить. По ночам один из них ходит тут, хватает ребят за письки.
Кешава вытаращил глаза:
— Это который?
Ночь он провел без сна и, если кто-нибудь приближался к его кровати, тут же садился. И только утром, увидев, как чистившие зубы мальчики истерически хихикают, понял, что его разыграли.
А через неделю ему уже казалось, что он всегда жил в этом общежитии.
Несколько недель спустя к нему подошел Брат.
— Сегодня твой большой день, Кешава, — сказал он. — Вчера ночью одного из кондукторов убили в драке у винной лавки.
Он взял Кешаву за руку и поднял ее вверх, как будто тот победил в борцовском состязании:
— Первый хойка, ставший кондуктором в нашей компании! Гордость его народа!
Так Кешава стал кондуктором одного из двадцати шести автобусов, ходивших по пятому маршруту. Он получил новенькую форму цвета хаки, черный свисток на красном шнурке и книжечку билетов — бордовых, зеленых и серых — с напечатанным на каждом номером 5.
На ходу он, держась рукой за металлическую стойку, свешивался из автобуса наружу, а в зубах сжимал свисток, с помощью которого подавал сигналы водителю: свистнет раз — останавливайся, два раза — не останавливайся. На остановках Кешава спрыгивал на дорогу и кричал пассажирам: «Залезайте, залезайте!» А как только автобус трогался с места, заскакивал на спускавшиеся от двери железные ступеньки, хватался за стойку и снова свешивался наружу. Время от времени он, вопя и толкаясь, протискивался сквозь гущу набившихся в автобус пассажиров, собирал деньги и раздавал билеты. Необходимости в них не было — каждого пассажира Кешава уже знал в лицо, — однако традиция требовала раздачи билетов, и он отрывал их и вручал пассажирам, а если какой-нибудь пассажир оказывался слишком далеко от него, передавал через других.
По вечерам вокруг него собирались на автобусной станции мальчики-мойщики, завидовавшие его стремительной карьере.
— Закрепите ее! — иногда кричал он, указывая на стойку, за которую держался в автобусе. — Целый день сегодня лязгала, совсем разболталась.
Закрепив стойку, мальчики рассаживались вокруг Кешавы на корточках и смотрели на него снизу вверх, как на звезду, и он говорил:
— Это работа нешуточная. Конечно, в автобус и девушки, бывает, садятся, но приставать к ним нельзя: я все-таки кондуктор. А тут еще вечные волнения из-за христианских ублюдков — вдруг они перегонят нас и захапают всех пассажиров. Нет, сэр, на этой работе нам шутки шутить не приходится.
Когда пошли дожди, он опустил на окна кожаные шторки, чтобы пассажиры не промокали, однако вода все равно просачивалась внутрь, и автобус отсыревал. Ветровое стекло мутнело, серебристые пятна воды липли к нему, точно шарики ртути, наружный мир становился размытым, и Кешава выставлялся, держась за стойку, под дождь, дабы убедиться, что водитель не сбился с маршрута.
Как-то вечером, когда он лежал в общежитии на кровати, суша волосы полотенцем одного из мальчиков (другой в это время массировал ему ступни — таковы были новые привилегии Кешавы), в спальню зашел, катя старый ржавый велосипед, Брат.