Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 2)
— Что с тобой произошло? — спросил Раманна, выпустив его из объятий. — Ты должен был вернуться полтора месяца назад.
— Ничего, — ответил мальчик, потирая пальцем обесцветившиеся губы.
Раманна немедля приказал принести ему приличной еды. Зияуддин схватил тарелку и, точно зверек, зарылся в нее лицом, а лавочник поневоле спросил:
— Тебя что же, дома совсем не кормили?
«Сопляка» показали всем завсегдатаям, многие из которых не один уже месяц спрашивали о нем, а некоторые, успевшие перебраться в открывшиеся поблизости от вокзала чайные, бывшие и поновее, и почище, даже возвращались в заведение Раманны, лишь бы взглянуть на Зияуддина. Когда пришла ночь, Тхимма несколько раз обнял мальчика, а после дал ему целых две монеты по двадцать пять пайс, и Зияуддин молча принял их и опустил в карман штанов. Увидев это, Раманна крикнул пьянчуге:
— Не давай ему чаевых! Он обратился в вора!
Мальчика, пояснил Раманна, поймали на краже предназначавшейся для клиента самсы. Тхимма спросил у лавочника, не шутит ли тот.
— Я бы и сам в это не поверил, — пробормотал Раманна. — Но я видел все своими глазами. Он забрал самсу из кухни и…
И Раманна впился зубами в воображаемую еду.
Зияуддин, скрипя зубами, уже заталкивал в лавку — задом — ящик со льдом.
— Но… он был таким честным парнишкой… — напомнил пьяница.
— Может, он и всегда крал, да только никто об этом не знал. В наши дни никому нельзя верить.
В ящике погромыхивали бутылки. Зияуддин вдруг замер на месте.
— Я патан![1] — И он ударил себя в грудь. — Мы родом из земли далеко на севере, где горы покрыты снегом! Я не индус! Я фокус-покус не делаю!
И он ушел в глубь лавки.
— Что это на него нашло? — спросил пьяница.
Лавочник объяснил, что Зияуддин то и дело несет теперь разную чушь про патан-ватан; наверное, набрался ее на севере штата у какого-нибудь муллы.
Тхимма так и покатился со смеху. А потом, подбоченившись, крикнул в глубь магазина:
— Зияуддин, патаны все белокожие, точно Имран Хан[2], а ты черный, как африканец!
На следующее утро в лавке «Чай и самса» разразилась буря. Зияуддина поймали на месте преступления. Раманна Шетти вытащил его за ворот рубашки к завсегдатаям и потребовал:
— Скажи правду, сын лысой женщины. Ты крал? Скажи правду сейчас же, и, может быть, я дам тебе возможность исправиться.
— Я и говорю правду, — ответил Зияуддин, прикоснувшись согнутым пальцем к своим розовым, обесцвеченным витилиго губам. — Я ни одной самсы ни разу и пальцем не тронул.
Раманна сгреб его за плечи, швырнул на землю, пнул ногой и выбросил из чайной, другие же мальчики, сбившись в плотную стайку, равнодушно взирали на это, точно овцы, наблюдающие за стрижкой одной из них. Раманна со стоном воздел окровавленный палец:
— Он укусил меня, скотина!
— Я патан! — крикнул поднявшийся на колени Зияуддин. — Мы пришли к вам и построили Тадж-Махал и Красный Форт в Дели. Ты не смеешь так обращаться со мной, сын лысой женщины, ты…
Раманна повернулся к завсегдатаям, кружком обступившим его с Зияуддином и пытавшимся сообразить, кто из них прав, кто не прав:
— Здесь никто не берет муслимов, а он лезет в драку с единственным, кто дал ему работу.
Через несколько дней Зияуддин уже проезжал мимо чайной на велосипеде с прицепленной к нему тележкой, в которой позвякивали, стукаясь один о другой, большие бидоны с молоком.
— Посмотри на меня, — насмешливо крикнул он своему бывшему хозяину. — Молочники мне доверяют!
Но и этой работы хватило ему не надолго: Зияуддина опять обвинили в покраже. И он прилюдно поклялся, что никогда больше у индуса работать не станет.
В то время по другую сторону вокзала железной дороги — там, где селились иммигранты-мусульмане, — открывались новые мусульманские рестораны, и Зияуддин нашел работу в одном из них. Он поджаривал на решетке, стоявшей у дверей ресторана, омлеты и тосты и кричал на урду и малайяламе:
— Муслимы, с каких бы концов света вы ни пришли, из Йемена или Керала, Аравии или Бенгала, заходите поесть в настоящую муслимскую лавку!
Однако и эта работа оказалась недолгой — новый хозяин тоже обвинил его в воровстве, да еще и оплеуху отвесил, когда Зияуддин попытался ему возразить, — и вскоре он объявился на железнодорожном вокзале — облаченным в красный мундирчик, таскавшим на голове груды багажа и ожесточенно спорившим с пассажирами об оплате:
— Я — патан! Во мне кровь патанов! Ты слышишь меня — я не жульничаю!
Он прожигал их яростным взглядом, и глаза его выпучивались, а на шее вздувались, обращая ее в горельеф, жилы. Понемногу он вырастал в одного из тех тощих, одиноких мужчин с горящими глазами, каких можно увидеть на каждом вокзале Индии, — они курят где-нибудь в уголке сигаретки-биди и вид имеют такой, точно готовы по первому требованию избить, а если придется, и убить кого угодно. И все-таки, когда давние завсегдатаи лавки Раманны окликали его по имени, Зияуддин улыбался им, и они вдруг замечали в нем нечто от мальчика с ухмылкой от уха до уха, который пристукивал по их столикам стаканчиками с чаем и калечил английские слова. И задумывались, что же с ним все-таки такое случилось.
В конце концов Зияуддин стал затевать драки с другими носильщиками, и его вышибли с вокзала, и несколько дней он бродил без дела, равно кляня и индусов, и мусульман. Потом вернулся на вокзал и снова таскал на голове чемоданы. Работником Зия был хорошим, уж это-то все признавали. А работы теперь хватало на всех. В Киттур пришли несколько набитых солдатами поездов — на рынке поговаривали, будто у дороги на Кочин собираются построить новую армейскую базу, — а спустя несколько дней солдаты куда-то подевались, однако следом стали прибывать грузовые составы с большими клетями, которые нужно было выгружать. Зияуддин прикусил язык и выносил клети из вагонов, а там и из вокзала — к поджидавшим их армейским грузовикам.
Как-то в воскресенье он лежал на платформе — спал, хоть было уже десять утра, смертельно устав за неделю тяжелой работы. Разбудило его щекотание в ноздрях: воздух был пропитан запахом мыла. Зияуддина обтекали ручейки пузырящейся пены. На краю платформы омывала свои темные тела компания носильщиков.
Аромат, источаемый мыльной пеной, заставил Зияуддина расчихаться.
— Эй, шли бы вы мыться в другое место! Дайте мне покой!
Носильщики захохотали, закричали, тыча белыми от пены пальцами в Зияуддина:
— Мы не какие-нибудь нечистые животные, Зия! Некоторые из нас — индусы!
— А я патан! — крикнул он в ответ. — И нечего так со мной разговаривать.
Но тут случилось странное: все купальщики побежали, как один, прочь от него, крича:
— Кули, сэр? Кули?
Невесть откуда на платформе появился, даром что ни один поезд давно уже к ней не подходил, чужеземец — высокий светлокожий мужчина с маленьким черным чемоданом в руке. Одет он был в чистую рубашку делового человека и в серые хлопковые брюки, и все в нем припахивало деньгами; носильщики от этого запаха просто с ума посходили, они, еще покрытые мыльной пеной, столпились вокруг пришельца, как толпятся зараженные страшной болезнью люди вокруг доктора, у которого может сыскаться снадобье от нее. Чужеземец отверг их всех и направился к единственному носильщику, не покрытому пеной.
— В какой отель? — спросил, с трудом поднявшись на ноги, Зияуддин.
Чужеземец пожал плечами, словно говоря: «На твое усмотрение». После чего взглянул с неодобрением на прочих, так и теснившихся поближе к нему носильщиков, почти нагих, покрытых мыльной пеной.
Зия показал им язык и повел чужеземца прочь от вокзала.
Они направились к дешевым отелям, которые рядами выстроились на привокзальных улочках. Остановившись у здания, облепленного вывесками — магазин электротоваров, химтоваров, аптека, сантехника, — Зияуддин указал на одну из них, красную, висевшую на втором этаже.
— Что скажете, сэр? Лучшее место в городе. — И Зияуддин прижал к сердцу ладонь. — Даю вам слово.
Отель «Хороший» прекрасно ладил с вокзальными носильщиками, «отстегивая» им по две с половиной рупии за каждого клиента, какого они приводили.
Чужеземец спросил, доверительно и негромко:
— Друг мой, а это и вправду
Самое главное слово он подчеркнул особо, произнеся его по-английски.
— Очень хорошее, — ответил, подмигнув, Зия. — Очень-очень.
Чужеземец, согнув палец, поманил им Зию к себе. И сказал ему в ухо:
— Я мусульманин, друг мой.
— Знаю, сэр. Я тоже.
— И не просто мусульманин. Я —
Сторонний наблюдатель мог бы, пожалуй, решить, что Зия услышал волшебное заклинание. Он разинул рот и уставился на чужеземца.
— Простите меня, сэр… я… я не… я… Аллах послал вам самого правильного носильщика, сэр! Это совсем не тот отель, какой вам нужен, сэр! Если по правде, это очень плохой отель. Совсем не хороший…
И, перебрасывая чемоданчик чужеземца из одной руки в другую, Зия повел его вокруг вокзала — к мусульманским отелям, которые вообще ничего носильщикам не «отстегивали». А там, остановившись перед одним из них, спросил:
— Вот этот вам подойдет?
Чужеземец задумчиво оглядел вывеску, зеленый арочный вход, изображение Великой мечети Мекки над ним, опустил руку в карман своих серых брюк и извлек на свет банкноту в пять рупий.
— Слишком большая плата за один чемодан, сэр. Довольно будет и двух. — И Зия прикусил губу: — Нет, и две — это слишком много.