Аравинд Адига – От убийства до убийства (страница 1)
Аравинд Адига
От убийства до убийства
Аравинд Адига выиграл приз BOOKER в 2008 году за свой первый роман «Белый тигр», в котором блестяще выставил напоказ ужасающую пропасть между богатой элитой и массовой нищетой. После такого оглушительного дебюта от автора неизбежно ждут многого, и второй своей книгой Адига в полной мере оправдывает эти немалые ожидания. И хотя формально это сборник рассказов, правильнее было бы назвать книгу романом в новеллах, ибо они создают впечатление единого целого. Это путешествие по вымышленному городу, по его нищим и зажиточным кварталам, погружение в истории его обитателей. Индия Адиги — это страна, в которой все, независимо от уровня достатка, стремятся вырваться из скорлупы привычного существования, в какое-то иное измерение, где нет бед. Есть что-то диккенсовское в манере Адиги рассказывать о маленьких нелепых людях, заплутавших в лабиринте судьбы. Он посмеивается над ними и горячо сочувствует, он их любит и критикует. И он поразительный мастер по части создания ярчайшего характера с помощью двух-трех деталей, но каких!
Взгляд Адиги на Индию совсем не похож на туристические восторги современного европейца. Он бессовестно уничтожает образ, который с таким трудом созидали прошлые титулованные романисты индийского происхождения.
Джон Стейнбек назвал свой роман об обитателях американской глубинки «поэмой вони, шума, грязи, которые складываются в рифмы мечты и света». Шестьдесят лет спустя и на противоположном конце света Аравинд Адига повторяет его опыт: из грязи, нищеты и убожества он создает красочную и красивую поэму любви и сострадания.
Индия Адиги, Индия изнутри, разительно не соответствует расхожим представлениям о ней. В стране, которая пытается позиционировать себя как один из форпостов демократии и новых технологий, по сути средневековое — кастовое — общество; и пока вы не прочтете Адигу, вы даже не поймете, до какой степени средневековое.
Посвящается Рамину Бахрани
Посещение Киттура
Киттур расположен на юго-западном побережье Индии, между Гоа и Каликутом, почти на равном расстоянии от обоих. С запада его омывает Аравийское море, с востока и юга — река Калиамма. Город стоит на холмах; почва здесь черная, умеренно кислотная. Муссоны приходят в июне и досаждают городу до самого сентября. Затем следуют три сухих, прохладных месяца — это лучшее для посещения Киттура время. С учетом богатой истории и живописных красот города, а также разнообразия укоренившихся в нем религий, рас и языков, мы рекомендуем задержаться в нем на неделю, это самое малое.
День первый (утро): Железнодорожный вокзал
Арочные проходы вокзала позволят вам получить первое представление о Киттуре, когда вы прибудете в этот город поездом «Почтовый из Мадраса» (приходит ранним утром) или экспрессом «Западное побережье» (приходит после полудня). Вокзал уныл и грязен, полы его усеяны пакетами из-под готовых завтраков, которыми интересуются главным образом бродячие псы; впрочем, ближе к вечеру здесь появляются и крысы.
Стены вокзала оклеены плакатами, на которых изображен жизнерадостный, пухловатый, пузатый и совершенно голый мужчина, стратегически прикрывающий свои половые органы перекрещенными ногами, он словно плывет над выполненной на языке каннада надписью, гласящей:
Это духовный вождь местной общины джайнов, которой принадлежат здесь три бесплатные больницы и расположенная в центре города закусочная.
Прославленный храм Киттама-Дэви — современное, выполненное в тамильском стиле строение — стоит на том участке земли, на котором, по широко распространенному поверию, могло возвышаться когда-то древнее святилище этой богини. От железнодорожного вокзала до храма рукой подать, очень часто он и становится для гостей города первым «портом захода».
Из привокзальных лавочников мусульманина никто и никогда на работу не взял бы, а вот Раманна Шетти, владелец торговавшего чаем и самсой «Магазина Идеал», сказал Зияуддину: ладно, оставайся.
Но, правда, предупредил — работы много. И чтобы без всяких там фокусов-покусов.
Маленькое, запыленное существо уронило на землю котомку и прижало к сердцу ладонь:
— Я муслим, сэр. Нам фокус-покус запрещается.
Зияуддин был человечком маленьким и очень смуглым, с пухлыми, как у младенца, щечками и эльфийской улыбкой, выставлявшей напоказ крупные, белые, кроличьи зубы. Он заваривал для посетителей чай в огромном, заросшем пятнами ржи чайнике из нержавейки, с гневной сосредоточенностью следя за тем, как закипает, переплескивается через край и шипит в пламени газовой горелки вода. Время от времени он опускал ладонь в одну из стоявших пообок от него помятых, также сделанных из нержавеющей стали больших банок, чтобы затем бросить в кипяток горсть порошкового черного чая, или белого сахара, или щепоть истолченного имбиря. А затем, поджав губы и задержав дыхание, подцеплял чайник левым запястьем, наклонял его и сливал горячий чай в сито, и чай просачивался сквозь крошечные, забитые сором дырочки в маленькие, конусовидные стаканы, стоявшие в ячейках картонки, предназначавшейся изначально для яиц.
Затем он переносил картонку со стаканчиками к столикам и страшно радовался, когда грубые завсегдатаи чайной прерывали свои беседы выкриками: «И-раз! И-два! И-три!» — это они подсчитывали стаканчики, которые Зияуддин со стуком ставил перед ними. А после эти люди могли увидеть его сидящим на корточках у боковой стены лавочки и мывшим посуду в большом, наполненном словно бы трюмной водой корыте; или заворачивающим жирную самсу в вырванные из школьного учебника по тригонометрии страницы, дабы ее можно было доставить заказчику на дом; или вычерпывавшим из сита ошметки чайных листьев; или затягивавшим ржавой отверткой шуруп, вылезший из спинки стула. Когда же кто-нибудь произносил английское слово, он бросал любую свою работу, оборачивался к посетителям и во весь голос повторял услышанное («санди-манди, гудбай, секси!»), и все они покатывались со смеху.
Ближе к ночи, когда Раманна Шетти уже намеревался закрыться, в заведении появлялся Тхимма, местный алкоголик, покупавший каждую ночь по три сигареты и ревевший от восторженного веселья, наблюдая, как Зияуддин, прижавшись попкой и бедрами к гигантскому коробу со льдом, заталкивает его в лавочку, дюйм за дюймом.
— Нет, вы посмотрите на этого сопляка! — бил в ладоши Тхимма. — Каков боец, а! Ледник-то раз в десять больше его.
И, поскольку он при всех обозвал Зияуддина сопляком, Тхимма вкладывал в ладонь мальчику монету, двадцать пять пайс. Мальчик оглядывался на Раманну Шетти — можно? А когда Раманна Шетти кивал, сжимал кулак и вскрикивал по-английски:
— Сенк ю, сэр!
Как-то вечером Раманна Шетти, опустив руку на голову мальчика, подвел его к алкоголику и спросил:
— Как по-твоему, сколько ему лет? Угадай.
Тхимма уже проведал, что сопляку без малого двенадцать. Он был шестым из одиннадцати детей в крестьянской семье, жившей на севере штата, и, когда стихли дожди, отец посадил его в автобус, попросив высадить сопляка в Киттуре и поводить по рынку, пока кто-нибудь его не возьмет.
— Спровадили сюда без единой пайсы, — сказал Раманна. — Мальцу оставалось полагаться только на собственную сообразительность.
И он опять положил ладонь на макушку Зияуддина.
— Которой у него, должен сказать, маловато — даже для муслима!
Зияуддин подружился с шестью другими мальчиками, мывшими у Раманна посуду, и спал с ними в стоявшей за лавкой палатке. Как-то в воскресенье, в полдень, Раманна опустил на окнах лавки жалюзи и медленно покатил на своем кремово-синем мотороллере «Баджай» в храм Киттама-Дэви, разрешив мальчикам последовать за ним на своих двоих. Когда он вошел в храм, чтобы поднести богине кокос, мальчики присели на зеленые подушки его мотороллера и принялись обсуждать значение слов, написанных большими красными буквами языка каннада на карнизе храма:
— Это значит, что твой ближний — и есть твой Бог. — Такую теорию выдвинул один из них.
— Нет, это значит, что Бог близок к тебе, если ты по правде веришь в Него, — возразил ему другой.
— Нет, это значит, значит… — попытался объяснить Зияуддин.
Однако закончить ему не дали.
— Да ты же читать-писать не умеешь, деревня! — хором воскликнули мальчики.
Когда же Раманна закричал, призывая их в храм, он метнулся вслед за всеми, но, сделав несколько шагов, замер и возвратился к мотороллеру:
— Я муслим, мне туда входить не положено.
Он произнес это по-английски и до того серьезно, что один из мальчиков в течение целой минуты не смог найтись с ответом и только по прошествии ее усмехнулся.
За неделю до начала дождей Зия уложил свою котомку и сказал:
— Я еду домой.
Он собирался исполнить долг перед семьей, поработать вместе с отцом, матерью и братьями, пропалывая, или засеивая поля некоего богача, или собирая на них урожай, и все это за несколько рупий в день. Раманна выдал ему пять «дополнительных» рупий (вычтя из них по десять пайс за каждую из двух разбитых Зией бутылок колы), дабы иметь гарантию того, что мальчишка вернется к нему из деревни.
Он и вернулся, четыре месяца спустя, но больным витилиго — розоватые пятна покрывали его губы, пальцы и мочки ушей. За лето лицо Зияуддина утратило младенческую припухлость, он возвратился отощавшим и с некоторой диковатостью в глазах.