Анжелика Скворцова – Знахарка из многоэтажки (страница 2)

– Маша, ну все, все, – Полина чуть отстранила дочку, так как дородная Татьяна начала оседать и заваливаться в обморок. Ванька был ее кровиночка и, как все думали, рожденный только с помощью травок знахарки. Недаром Татьяна старалась как-то облегчить уход старухи, знала, что должна ей неоплатно.

Пока Полина начала приводить Татьяну в чувство, обмахивая платком, а Петровна хлопотать рядом успев уже сбегать за кувшином с водой и брызгая на лицо, Маша пропала из виду.

2.

После яркого солнечного дня в комнате казалось темновато и немного страшно. Зеленые льняные занавески зашторивали подслеповатое оконце, пахло травами и чем-то странным. Маша, как и все дети побаивалась Касьяниху, так как та их никогда не жаловала, но все же несколько раз сталкивалась с ней на лугу. В первый раз – с криком убежала, в другой – любопытство пересилило, и она стала молча наблюдать издалека, как старуха тщательно выбирала только по каким-то ей известным признакам травки и цветы из десятков таких же. Тогда они первый раз заговорили.

Старуха никогда не приглашала Машу к себе и, казалось, сталкивались они случайно. Всегда вдалеке от людей, Маше было уже девять, и она свободно бегала по поселку с другими ребятишками. Все свои. Ну и дальше луга да кромки леса, вглубь одним не разрешали. Вот там, у леса или на лугу и сталкивались. Много о травках и цветах узнала тогда, только с уговором, чтоб мамке не болтала. Ну тут понятное дело – сразу заругает. Про Касьяниху вся деревня знает и детей ей пугают сызмальства. Но кто еще так интересно про богатство травное расскажет-то. Да про добро и зло. Про то, что как понять, что такое добро, если бы зла не было. Чудные это были рассказы, вроде и простые, а ни в одной книжке не прочитаешь.

Маша подошла к кровати – старуха открыла глаза и улыбнулась. Словно волна облегчения прошла по всему ее телу. Улыбнуться старуха смогла лишь глазами, губы еле двигались и слова слышались шелестом.

– Пришла… не думала, что ты придешь, но значит пусть так.

– Может вам попить дать? Может хотите чего? Помочь? – девочке было жаль эту старую женщину, еще недавно полную сил и так внезапно ставшей немощной.

– Мне уже никто не поможет остаться, но ты поможешь уйти, – старуха опять заговорила как-то непонятно, но теперь совсем не страшно. Словно сказку рассказывала.

– Мне ничего не надо, я этот свет видела много дольше, чем кто-то здесь живущий, а вот тебе подарок дам. За сердце твое доброе и душу чистую, – из-под покрывала показалась сморщенная рука, скорее напоминающая куриную лапку, лапка добралась до ладошки словно окаменевшей Маши. Детские пальчики сжали небольшое серебряное колечко с красным камушком. Очень дешевое на вид, но затейливой резьбы и камнем, блеснувшим таким ярким, словно это был настоящий рубин.

– Я свой век прожила как смогла, знаю, что люди обо мне говорят, правду говорят, но чаще врут, а ты сама должна будешь свой путь выбрать. Нет здесь предначертания. Сама решишь, как дальше идти. Ты мала еще, но уже сильная, ты правильно выберешь, не так как я, – губы старухи стали шептать что-то совершенно непонятное и неразборчивое, все быстрее и быстрее. Все тело знахарки напряглось, словно она собралась подняться и внезапно обмякло.

На кровати лежала старая женщина с совершенно седыми волосами и легкой улыбкой на лице. Самая обычная очень старая женщина, которая отошла в другой мир с легким сердцем.

Маша поднялась со скамьи, что рядом с кроватью и вышла из дома. Ей казалось, что разговор занял очень много времени, но на самом деле только-только очнулась Ванькина мамка и прошло не больше нескольких минут.

– Мам, теть Тань, теть Свет, там это… умерла Касьяниха… Касьяновна… Мам, я даже не знаю, как ее правильно зовут…

Женщины мгновенно престали суетиться и словно застыли во все глаза глядя на Машу. Тишина казалась вязкой и осязаемой, а потом появился звук:

– Что она тебе дала?! Что подарила?! – Полина бросилась к дочери, разжимая сжатый детский кулачок.

– Вот и не слушай после этого поверья. Все как есть. Все, как бабки говорили. Сила должна найти новую душу, не помирает ведьма, пока не передаст силу, ой Машка, штош ты наделала-то… Что вообще происходит… Ванька, Машка…, – Петровна всплеснула руками, подхватила Татьяну и скомандовала:

– Татьяна, давай домой скорей – смотреть что с сыном, Полина, надо глянуть что там со старухой.

– Ой, жжется! – Полина бросила на землю кольцо, отобранное у дочери. На руке остался еле заметный розовый ожог.

– Не тебе дадено, не тобой и отобрано будет, Полин, смирись. Может оно еще и это…, не приживется. Машка твоя уж больно мала, обычно девки в молодой поре силу принимали, ну хоть с шестнадцати годов, а твоей малой девять ведь всего. Какая с нее знахарка или колдовка. Забудется все. Просто помогла помереть бабке. Да, скорее всего так и произошло – сподобила ее отойти с миром. Мелкая она у тебя еще – сама забудет, а мы уж болтать не будем.

– Да, мертвая она. Умиротворенная такая. Пошли скорее, вон Танька несется по дороге как наседка к Ваньке своему, давай за ней – там-то скорее горя приключится. А с Машей, обойдется все, – Петровна все же успела сбегать в избу и убедиться в кончине Касьянихи лично. Подхватив одной рукой Машину ладошку, другой Полину припустила быстрым шагом.

Петровна по дороге что-то тараторила словно стараясь отогнать беду от обеих подружек, понимая, что утешение она слабое. Хотя, что уж тут делать – кому что народу написано – так тому и быть.

Три женщины и девочка быстрым шагом шли по околице все скорее приближаясь к дому Татьяны. Издалека уже было видно, что там суетились люди и поэтому последние несколько домов женщины почти пробежали, задыхаясь от полуденного солнца. Дом колдуньи казался совсем заброшенным, но если б на него кто-то обернулся взглянуть, то заметил бы легкий дымок из трубы. Белый и полупрозрачный.

3.

Ванька лежал на крыльце прикрыв глаза. Синеватая кожа и еле слышное дыхание не вселяли оптимизма, но говорили о том, что мальчишка жив, хотя в обмороке. На лодыжке виднелся плотно намотанный чей-то платок, видимо впопыхах снятый с головы, цвета которого уже и не различить. Бурая кровь пропитала ткань насквозь и расползалась по доскам клейкой лужицей. Проломленная подгнившая доска и торчащий из нее гвоздь объясняли травму.

Рядом бестолково переговаривались женщины. Кто-то призывал всех успокоиться. Кто-то прикасался к мальчику, пытаясь привести его в чувство, кто-то брызгал водой. Татьяна рванула к сыну голося на ходу.

– Фельдшер где? Почему его нет до сих пор, говорили же, что послали за ним? Скорую с района вызвали?

– Фельдшерова дочка вчера внука с роддома привезла, будят Николая час уже, не в себе он. Везут, но будет ли с него толк… Надо что-то делать. Вон, мальчонка, кровью исходит, а скорая, сама знаешь – ток часа через три подоспеет, сказали что поедут, но лучше чтоб сами навстречу как-то везли, – как всегда все были в курсе событий каждого двора, но такое стечение обстоятельств еще больше подкосило женщину. Татьяна села рядом с Ванькой и подвывая стала гладить его по коротко стриженной голове.

Полина в общей сутолоке и не заметила, как Маша опять куда-то делась. Пока искали покрывало накрыть тоненькое тельце Ваньки, которого начало потряхивать, пока успокаивали Татьяну, пытаясь оттащить ее от сына, боясь, как бы она опять не хлопнулась в обморок прямо на него, девочка отошла в сторону. Через некоторое время ее фигурка замелькала рядом с Ванькой.

Маша подошла к другу, с которым только утром еще бегали в догонялки и поежилась от странного холода. Холод шел от всего Ванькиного тела, казалось, что он становится каким-то другим. Словно жизнь выходит. «Как в комнате Касьянихи такое же», – Маша зажмурилась и в голове ее возникла картина из книжки, где про сердце. Стало тяжело дышать и показалось, что ее собственное сердце пропускает удары, словно ему чего-то не хватает.

Кто-то вытирал кровь, все расползавшуюся под ногой Ваньки, было видно, что завязанный платок не справляется и не пережимает сосуды как надо, слишком неудачно разодрал гвоздь вену. Маша села рядом. На нее никто не обращал внимание, все привыкли, что девочка и Ванька часто играли вместе. Ждали фельдшера, надеялись, что все же добудятся, вытрезвят своими деревенскими методами и привезут. Добежать с другого конца деревни он сегодня точно не сможет.

Маша просто почувствовала, что необходимо что-то сделать. Прям срочно и немедленно. Погладила Ванькину ногу. Прикоснувшись к ней рукой, ощутила легкое ответное тепло. Словно отогрела кусочек зимнего стекла. Приложив две ладошки, Маша закрыла глаза и стала думать, какую травку использовала бы Касьяниха в этом случае и так явно услышала внутри себя ее голос. Слова странные. Плавные, напевные, и не песня, и не стихи, иногда понятные, иногда вовсе нет, они успокаивали и убаюкивали. Маша непроизвольно стала повторять их чуть шепотом: «Стань на камень, кровь не канет, нитка рвется, кровь печется…»

Может всеобщая суета, может то, что Маша и Ванька были дружны с детства, а может сельская жизнь, когда дети всегда крутятся рядом, но Машу никто не отгонял. Она продолжала сидеть, положив руки на Ванькину ногу, чуть слышно напевать-приговаривать.