Анжелика Лавицкая – Ярче пламя (страница 5)
И было у меня только одно – писательство. Такое простое. Такое скучное. К нему хотелось приходить лишь для того, чтобы сбегать от минут и часов одиночества. Навести порядок в мыслях. Записать выдуманную историю, которая никогда не случится. Найти пару десятков рифм к слову «кофе», завернуть сюжет в стихотворение…
А началось-то всё просто.
Чтобы заявить о себе как о поэте, нужно было написать о городе и отправить эти стихи в местную муниципальную газету, приправив это письмом с наивно-детскими интонациями и фразой, которую позже возьмут в заголовок: «Я не поэт, я только учусь».
Когда я писала школьные сочинения, часто тормозила себя мыслями о том, что дети так не пишут, надо написать проще – иначе решат, что списала своё сочинение, а не сама всё придумала.
Впрочем, это, конечно, было зря. Зато это позволило мне в дальнейшем писать от имени психопатов, наркоманов, сумасшедших шаманов, братков из 90-х и… Ещё массы других персонажей.
Стихи не писались. Вообще. Я могла писать песни на музыку, и в моей голове всё звучало правильно, но стоило начать этот же текст читать как стихотворение – всё летело в тартарары.
Внутри себя я понимала, что нужно как минимум любить город, о котором необходимо написать, но я его ненавидела.
Раздолбанный асфальт, пыль, щебёнка, вечные ветра, гуляющие по улицам коровы, дребезжащие автобусы ПАЗики, направления то в горку, то под горку, закрытая шахта, алкаши, куча бабулек на скамейках…
«…и он окружён лесом», – заключала я мысленно, пытаясь найти на том клочке земли хоть что-то хорошее.
Лес.
В лес я почти не ходила и только пыталась вернуться к воспоминаниям из детства, чтобы написать чёртовы стишки для газеты.
Лес Салаира очень хорошо знал мой дед; знал все виды руд, которые хранила та земля; знал, как зайти в пещеру в Гавриловке и выйти где-то в пещере на Кедре.
Как-то раз он взял меня с собой. Было дождливо. С нами шла бабушка. У деда был коричневый рюкзак. Мы собирали то красную смородину, то грибы… А может быть, что-то одно.
В школе я тогда ещё не училась, потому этот осенний день был только наш.
Под ногами хрустели ветки; корни огромных деревьев делали путь рельефным, опасно-скользким… У меня были зелёные резиновые сапоги, в которых мне разрешали прыгать в лужах.
Дед показывал чьё-то гнездо. А потом мы пили чай из его огромного термоса и воду из его фляжки, где она всегда сохраняла прохладу.
Нам было так хорошо втроём, что не хотелось возвращаться. Но ведра были полны грибов, и больше их некуда было складывать.
Мы вышли через поляну к дороге, которая вела из Салаира в Гурьевск; я что-то рассказывала, как вдруг – ко мне подбежала чёрная кошка. Она увязалась за нами, терлась о мои ноги; а дед предупреждал, чтобы я не брала её на руки, так как она грязная и мы планировали зайти за парой пирожных, а с кошкой меня не впустят в магазин.
Бабушка говорила, что это большая удача: кошка выбрала меня, шла за мной, и теперь непременно будет что-то хорошее.
Дед молча курил свою самокрутку. Мы договаривались с бабушкой о том, как расскажем родителям о кошке, потому что непременно возьмём её с собой, как только перейдём дорогу. Мы уже придумали ей имя – Клялкса…
Перед тем как перейти дорогу, я выпустила руку бабушки, погладила Кляксу, поглядела по сторонам, и одна из машин, на мой взгляд, была далеко, и я успевала перебежать дорогу и догнать взрослых…
Кошка побежала за мной. За спиной что-то щёлкнуло, а меня толкнуло вперёд. В этот момент бабушка заметила, что я не держу её за руку и вообще только-только подбежала и оказалась рядом.
Она едва охнула, что-то хотела сказать, но – мгновение растянулось в вечность.
Знакомая «шестёрка» молочного цвета пронеслась позади. Всё что я увидела: свернувшаяся в клубок Клякса, летящая по дороге к обочине.
– Клякса! – я готова была кинуться к ней, но бабушка схватилась за капюшон моей разноцветной куртки. – А вдруг она жива?! А вдруг?! Она же клубочком! Она же спит! – кричала я.
Меня было слышно половине города. Все оборачивались. Охали и ахали. И плакать было нельзя, но так хотелось. Оставалось только кричать.
– Деда! Ну, вдруг жива! Нельзя оставлять! Она спит!
Дед молча оставил рюкзак и пошёл проверить; я не спускала с него глаз, тянула бабушку тоже подойти.
– Это дядя Витя её сбил, – заключила я, когда дед мотнул головой, развеяв все мои надежды на чудо.
– Какой дядя Витя? – спросила тут же бабушка.
– Инкин дедушка, это его машина, – ворчала я, но ещё ничего не чувствовала: ни ненависти, ни злобы. Только сожаление, что Клякса не придёт домой вместе со мной и останется у дороги.
Дома бабушка сделала картошку с грибами, а я расстроилась так, что к вечеру у меня поднялась температура, и меня поили чаем с малиной. К позднему вечеру за мной пришли родители, и мы с бабушкой рассказывали им про Кляксу.
Меня увели домой и уложили спать, а утром снова отвели к бабушке и дедушке: в моей счастливой жизни не было никакого детского сада.
Дед разрешал мне слушать пластинки при условии, что всё потом будет на своих местах, разрешал брать вещи из комода: туфли, косметику – на тех же условиях: всё потом будет на своих местах.
Мы слушали Вертинского, комната была наполнена табачным дымом «Примы» и самокруток, я рассматривала фотографии в альбомах… Всё было такое красивое, старое и тянуло за собой в то время: на белые пароходы, к морю, красивым платьям, кружевным перчаткам…
А потом с работы вернулась бабушка и позвала меня на кухню, обещая, что я сейчас удивлюсь.
– Клякса-то действительно спала, дед не понял просто, – говорила она, вытаскивая из-за ворота куртки чёрную кошку. – Иду с работы, а она ко мне бежит, узнала, – продолжала бабушка.
Что-то с этой Кляксой было не то: она была меньше, не было опалины около усов, и что-то ещё… Как-то она сильно изменилась, пока спала, но хотелось верить, что это та самая Клякса. И им хотелось, чтоб я верила.
Цепляясь за эти воспоминания, я пыталась писать стихотворение. Выходило про кошку, про бабушку, а про город – ничего не получалось.
«Окружён лесом», – мысленно повторяла я, а потом сдалась.
Не можешь сам – возьми костыли и иди; потом когда-нибудь бросишь. И я взяла томик из собраний сочинений Пушкина.
Всё было как с песнями: вчитайся, вслушайся, улови ритм – пиши. Играть словами было просто. Подбирать и знать, какое из этих слов и как именно ударит взрослого своей наивностью, – ещё проще.
Три стихотворения были написаны. Письмо было придумано ещё быстрее.
В тот же вечер я пошла на почту, чтобы отправить письмо в соседний город – это ещё больше прибавляло мне наивности в глазах главного редактора и всех-всех-всех.
К осени, перед тем как пойти в десятый класс, я узнала, что стихи опубликовали.
Победа. И начало большого пути.
А город всё так же был мерзок, отвратителен, нелюбим, и лес сжирал его всё больше.
Со временем, когда не осталось ни бабушки, ни деда, я научилась ходить в лес одна и мечтала, чтобы он поглотил город окончательно – чтобы забрал себе всё то, что у него когда-то отняли.
– У тебя все стихи о том, что ты хочешь сбежать, – заключил как-то Макс, когда звонил мне из Питера.
– Где ты это видишь? – спорила я. – Там стихи о том, что меня надо отсюда увезти и сама я не выберусь.
– Брось всё и уезжай… Уезжай сюда, – говорил он в трубку.
– Что там у вас делать? Здесь у меня лес, мама, папа, брат, и всё по-настоящему, а там? Притворяться, врать, превращаться в какую-нибудь сволочь. Ни себя не слышать, ни других....
– Лес?! – не верил он тому, что услышал.
– Менять одно болото на другое – я не хочу, – поясняла я. – Это мне тоже надоест, и я буду ненавидеть, сбегать и менять: мне не найти то, чего я хочу, потому что я не знаю, чего именно я хочу.
– Просто приедь сюда, – а он не хотел слушать, не хотел понимать. Главным было, чтобы я приехала, а там – мы бы как-нибудь обманывали бы Ирку или что-то в этом роде.
Но прошло ещё некоторое время, и у них родился сын, а я так и не приехала.
Только Макс настойчиво продолжал мне звонить поздними ночами лишь по одному поводу.
– Вот ты… Ты… Читаешь там свои кодексы, – говорил он пьяный в трубку. – Почему у вас там есть статьи за убийство, а за разбитое сердце – нет? Чё это убийство?! Убил, и ладно! Нет человека – нет проблем от человека! А вот эта хуйня… Сука! Да лучше бы ты меня убила!
Мне не было его жаль; я вообще ничего не чувствовала; мне даже и смешно-то не было. Мне было никак. И известно мне было только одно: утром он захочет забыть этот разговор, потому и звонил мне только пьяным по этому вопросу.
– Ох, придурок… У тебя жена и сын, чё тебе не живётся? – наконец сказала я то, что обычно говорят в таких случаях.
– Ну, мы же могли помириться! Могли? Могли! – не сдавался Макс. – Почему ты отдала меня ей?
И можно было захохотать; обычно Макс шутить не очень-то и умел. Можно было сравнить его с безвольной коровой, которую могли вот так же запросто увести. Только и тут я понимала, что так сделал бы обиженный человек, а я была только рада тому, что ничего не вышло и Ирка оказалась рядом, стоило нам с ним поругаться в очередной раз.
– Ну, она тогда и бабушку потеряла, и работу найти не могла – я сделала подарок; мы, подружки, бережём друг друга, знаешь, – и я была обижена на обоих и не собиралась прощать: я вообще никогда не упускала момента ударить этих двоих Словом.