Анжелика Лавицкая – Ярче пламя (страница 7)

Все они на самом деле – очень боялись сцены и могли только играть.

Мне было абсолютно плевать: лучше нас кто-то играл или хуже; я просто была наглее, и – пока микрофон был в моих руках – я могла останавливать тех, кто хотел выйти из бара во время нашего выступления, я могла заставить их остановиться и слушать.

После таких выходок люди вокруг и те, кому ты перешла дорогу, – ждут, когда ты споткнёшься и расшибёшь лоб, а то и сломаешься полностью.

И такого удовольствия я не могла доставить никому.

– Ну, играет он не хуже, но… Как с ним работать-то? – масло в огонь подливал и Женя.

– Мне не отказывают, – наконец ответила я и ему, и Вергу, сама не зная, что это значит, но, когда я произносила эту фразу, не могла припомнить ни одного отказа.

– Он будет первым, – усмехнулся Женька.

– Может, поспорим? – огрызнулась я, и, не дожидаясь ответа, направилась за другим Максом, который пошёл курить после своего выступления – неплохая такая игра на электрогитаре.

Пошла не потому, что мне не отказывают, а потому что точно знала: он сам этого хочет и быстро согласится. Так мне что-то подсказывало. Говорить надо с ним, несмотря на то, что кругом было полно других.

Кажется, если бы я когда-то не начала курить в школе, то начала бы это делать только из-за того, что мне нужно с кем-то познакомиться. Впрочем, с этого всё и началось. И что-то мне подсказало, что честная история о вредной привычке – сыграет мне только на руку.

– Привет! Есть сигарета? – самое простое начало для разговора.

В эти несколько секунд я разглядела его полностью: заношенная джинсовка; кепка, сползающая на глаза, масляные тёмно-русые волосы чуть короче, чем у меня… Да такой только рад помощи: запутавшийся в себе и происходящем вокруг; тот, кто не знает, куда идти, с кем и как.

– Да, конечно, – мне растерянно протянули пачку и добавили: – Только у меня крепкие, ты, наверное…

– Да я тоже не из слабых, – выдохнула я, вытаскивая сигарету. – И огня, если можно, – добавила я, отмечая про себя, что такие сигареты я курила когда-то, когда у меня не было своих денег, а потом, когда папа узнал о моей вредной привычке… Вернее, когда смирился с ней, сказал, что если куришь – кури нормальные сигареты, а не всякое дерьмо.

Зато зажигалка у Макса оказалась что надо – бензиновая и с какими-то наворотами. Впечатлил. И обычно собеседники разговаривались сами, но этот – лишь зажёг мне сигарету и тут же решил отойти в сторону.

Табак был ужасным, с привкусом дедовской «Примы», я даже подавила кашель при первой же затяжке.

– Боже, какая ностальгия, – выдохнула я. – В школе курила такие, когда только начинала… – Макс почти опустил голову, но я продолжала свой монолог, ожидая, когда меня прервут и о чём-то заговорят: – И зачем только начала? А потому что влюбилась тогда в одного идиота и думала: вот так вот мы с ним и заговорим, в курилке…

Я рассказывала почти правду: он просто был новеньким и один из немногих, кто курил в школе, а всё лучшее и необычное – моё или должно стать моим. И он стал. Очень быстро.

Макс улыбнулся.

– И как? – тут же спросил он.

– Через неделю я в нём разочаровалась, бросила, а вот курить – так бросить и не могу, – и самой было смешно: наверное, это была самая глупая причина, чтобы начать курить.

– А он? – зачем-то спросил Макс.

– А что он? Понятия не имею… Курит, наверное… – Макс рассмеялся, а я с ужасом поняла, что черты лица того одноклассника напрочь стёрлись из моей памяти.

– Просто бросила – и всё? – последовал ещё один вопрос, а потом ещё: – Как? Просто игнорировала? Сказала: я тебя бросаю, потому что разочаровалась?

– Хера себе допрос… – едва находила я, что ответить. До этого момента мне и в голову не приходило: что там происходило по другую сторону, у другого человека, который однажды связался со мной. – Да там ничего хорошего не было, – наконец вспомнила я: – Он никуда так и не поступил; говорят, что наркоманит или что-то в этом роде.

– А если из-за тебя? – подобные вопросы мне могла задать лучшая подруга или хотя бы Верг, но не тот, с кем я просто вышла покурить и мы знакомы пять минут.

– Ну, у него же своя голова на плечах… – начала было я.

– У тебя она тоже была, но ты начала курить, чтобы с ним познакомиться, – продолжал Макс.

– Очень интересный разговор, – который я собиралась немедленно закончить, потому перешла сразу к делу: – Я и за тобой вышла курить только потому, чтобы позвать тебя в группу. Пойдёшь к нам? Или я тут зря здоровье трачу?

На этот раз Макс рассмеялся, запрокинув голову. Так громко, что привлёк внимание остальных – все в курилке смотрели на нас.

– Почему ты сама, а не твои сопровождающие? – только и спросил он.

– А ты собрался мне отказать? – сигарета полетела из моих рук чёрт знает куда – тогда я не особо заботилась о том, чтобы выкинуть окурок в мусорку.

Из-под кепки на меня смотрели с прищуром. Мы оба пропахли его отвратительными сигаретами. Небо становилось тяжёлым и серым – под таким небом трудно о чём-то договориться друг с другом.

– Им бы отказал, – наконец ответил другой Макс, выкинув свою сигарету.

– А мне не сможешь, – заключила я. – Идём, познакомлю тебя с сопровождающими.

Это сработало. И с тех пор я стала слушать то, чего не услышать остальным; то, что говорит и указывает мне на людей; то, что никогда не ошибается. Почти никогда.

– Знаете, как мы познакомились? Знаете? Она такая подходит: ты чё, ты чё, ты мне отказать хочешь?! Я тебе сейчас гитару твою об голову разнесу, слышь! – рассказывал он потом.

– Ну, не было такого! – наигранно возмущалась я.

– Так если бы отказал – было бы: гитара в щепки, я в реанимации! – продолжал Макс.

Мы сработались быстро, будто он всегда был с нами, будто мы сто лет были знакомы: никаких масок, никаких притворств, он был таким же, как мы, и мы были такими, как и он. Уже через три дня он договорился с ударником из другой группы, который согласился играть у нас, пока Мирослава учится барабанам, чтобы остаться с нами навсегда.

«Если бы ты тогда не подошла и не позвала – я бы уехал обратно и никогда бы не познакомился бы с вами… И сейчас не занимался бы музыкой… Она не стала бы всей моей жизнью. Понимаешь, как вовремя ты тогда подошла?» – писал мне теперь сообщения этот другой Макс, пока моя другая Ира опаздывала и я ждала её у входа в метро.

Но всё это – лишь одна грань. Разрушающая часть – сотворила куда больше ужасных событий, за которые никто не напишет подобных сообщений.

Напишут так:

«Как же я тебя ненавижу! Как же я хочу, чтобы ты сдохла! И стихи твои! И чтобы голос у тебя пропал навеки!»

Напишут и отправят. А я добавлю в чёрный список. Список тех, кто для меня давно мёртв, но я не вправе убивать так просто и знаю, что меня ждёт за это. За жизнь – платят жизнью, а за смерть – смертью.

– Посмотри на то, что вокруг моего дома, – говорила я Женьке, когда в ковидную весну мы остались в городе и в доме одни. – Этот горел ярко: в три утра я мыла посуду, а он защёлкал, и мы вызвали пожарку. Здесь бабка жила, с которой я страшно поругалась, а потом она умерла; но я-то ей другого желала: чтобы от неё тут вообще нахрен ничего не осталось. Через полгода поселились другие, и чудо, что их не было дома в ту ночь: проводка замкнула. – Женька молчал, мы прошли к поляне, к ещё одному дому. – Этот дом просто опустел, и, сдаётся мне, лишь потому, что здесь жила лучшая подруга; вон в том – тоже никто не живёт, они мне были безразличны, но не надо просить меня сделать музыку тише, – продолжала я, показывая на дом за забором в конце сада. – А вот с тем было самое интересное, – мы шагнули по поляне дальше, через заросли талины и сухой травы – в самую грязь.

– Тут был дом? – удивился он.

– О, да – ответила я. – Поселились какие-то алкаши, по крайней мере, они так выглядели. Я приехала на каникулы или выходные, был июнь. У моей тётки в тот день загорелась крыша в новом доме, но быстро потушили. А она так плакала: мол, и без того ей не везёт, а тут ещё и это. Мы вернулись с мамой домой, а эти алкаши в своём дворе веселились и бухали, жарили там что-то. Я сидела, курила на крылечке и просто подумала: ну, какого ж хрена, мол, у тётки дом загорелся, за что, почему? А вот этим – хоть бы что. Как же тут всё вспыхнуло ночью.

– Ну, а вот, соседи: живы, здоровы, хозяйство развели, – никто не верил в эту херню, Женя не верил больше всех.

– Да; я у него молоко покупаю, за молоко я душу продам, – ответила я и закурила. – А, вон, тоже, мать-одиночка поселилась с двумя мальчишками, и мне кажется, что она сопьется и съедет отсюда, – продолжала я, – потому что она заебала орать на весь район вечером, когда я сплю после работы с открытыми окнами.

Жека вздохнул, запрокинув голову; вздохнул так устало, что стало ясно: он в это не верит.

– Ну, вот никак это не связано с тобой, – заговорил он, вытащив сигареты, – вон, Речка, Фабрика – вымирают, там дома заброшены, сгоревшие; просто и до центра это доходит. Хрена делать в этой дыре? Ты, вон, тоже собираешься, и что?

Как это всё связалось и объяснилось в его голове так просто – мне было непонятно, но спорить и переубеждать я не стала.

– Ладно, забей, – ответила я, выпустив дым последний раз, – пошли домой, я там ещё не всего Балабанова пересмотрела.