Анжелика Лавицкая – Ярче пламя (страница 3)

Сны были куда интереснее.

Туманные и яркие, они подсказывали, какие именно перемены ждут; объясняли, что должно было пройти время, а потом – дежавю, и вспомнишь обо всём, что было обещано.

В ту ночь ничего обещано не было. Ветра сходили с ума, воздух пах снегом, но снег заставлял себя ждать весь октябрь. Вместо него были сводящие с ума ливни, серость и беспросветный мрак. Грязь разъезжалась под ногами, а я шла от одного перекрёстка к другому, курила, заглушала тишину города криками Летова, которые топили меня ещё больше.

– Прыг! Скок! – кричал он в наушниках.

– Сколько. Здесь. Ещё. Оставаться, – повторяла я, глядя в небо.

А теперь у меня объятий за вечер было больше, чем за всю жизнь: обнимал город, который ждал; обнимали люди, которые тебя любят просто так или хотя бы старательно делают вид, что ты им небезразлична. И никаких орущих ночами зверей, и прогулки ночью только из клубов, и не хочется покидать этот город.

– Мы же обсуждали: надо назвать их «леди и джентльмены», – напоминала мне Маша.

Ада и Лада – героини моего романа, моей любимой трилогии – подняли бы меня на смех, узнай, с кем я теперь дружу.

Я сама версии из 2015 года не поверила бы в то, что происходило теперь.

Впору было бы выпасть из реальности на пару минут в экзистенциальный ужас, искать ответ на вопрос: где же эта настоящая свобода? Она была тогда? Она есть сейчас? Её нет вообще? Но мне было некогда думать о подобном. Я вообще больше пыталась ни о чём не думать и доверять тому, что вело меня всю жизнь незримой рукой ко всему самому лучшему. И никакая тьма больше не могла подступиться ко мне и тем более окружить. Мне проиграли и смерть, и прочие ужасы – они перестали существовать, потому что никогда и не существовали.

Они были придуманы тем городом, который не хотел меня отпускать.

«Потому что знания – есть печали, и отбиться можно от всякой стаи», – повторила я мысленно слова из своего стихотворения.

– Ну, вот этот очень похож на джентльмена, как же! – усмехнулась я, указывая Маше на одного из собравшихся.

– Зато красиво, – настаивала она.

А мне было абсолютно безразлично, кого и как называть. Главным было другое: дать второй шанс своему проекту, дать ему очередную возможность вытащить меня к чему-то большему, чем то, что я получила всего за год.

Мне нужна была свобода.

И потому, через пару минут, выпив стакан бесплатной воды, я произнесла заветное:

– Леди и джентльмены! Я рада приветствовать вас в легендарном баре, где начинается ваша история!

Ваша и моя.

Аплодисменты, крики, восторг. К этому очень быстро привыкаешь, это и есть единственная настоящая зависимость.

В тот вечер всё было по-настоящему, и ожидалось ещё больше таких вечеров.

А утром меня ждали сообщения от людей из прошлого, которые ещё почему-то цеплялись за меня и моё существование, будто не могли забыть и отпустить.

Интерес, который они проявляли к моей жизни, – казался ненастоящим или больше мне ненужным. И чем больше я это понимала, тем хуже ощущала себя: тьмы снаружи больше не было. Тьма забиралась вовнутрь и пыталась погасить пламя.

«Как всё прошло?» – писали они, из прошлого.

«Прошло, и слава Богу», – отвечала я, заставляя почувствовать себя хоть что-то.

Замкнутый круг безразличия. Холодное утро ноября. Кофе, сваренный в турке. Безвкусный бутерброд, потому что лень готовить для себя хоть что-то… Окно, выходящее на дорогу. Девятый этаж. Полчаса до выхода из дома. Пятница. И совсем другие люди в планах.

«Я устала? Или умерла четыре года назад?» – вопрос, который странно было бы произносить теперь, когда счастье разливало огонь внутри и не давало тьме подкрасться ближе.

– Вот к чему приводит вера в миражи, – напоминала я отражению в окне, боясь почувствовать настоящее. – Зато исполнила мечту, – повторила я в который раз за этот тёмный месяц.

Глава вторая. МАКС

Сколько помню себя, всегда предупреждаю людей о том, что однажды уйду. Сначала их это пугает, они начинают задавать вопросы:

– К кому?

– Куда?

– Почему?

– Да куда ты денешься?

– И кому ты там нужна?

– Далеко собралась?

Из раза в раз я пыталась их предупредить, но потом – неизбежно наступал момент, когда они переставали верить, что я исчезну из их жизни. И вот тогда-то я и уходила. И никто из них уже не был в силах остановить, потому что это случалось внезапно. Следом тоже никто не шёл, потому что никто не собирался бросать всю свою жизнь и идти за тобой неизвестно куда.

Впрочем, так было не всегда. Никто не будет бросать людей просто так, на это всегда есть причины или забытые болезни. Однажды меня бросили, и теперь – я просто пыталась опередить: уйти раньше, чем меня снова оставят одну.

Всё ведь начиналось в наивном детстве, когда веришь каждому слову, когда дружба на века и никто никого не забудет. Инка, Алёнка и даже противная Дашка, а ещё Сашка, Ира, ещё одна Алёна, Ольга, Ванька, и… Вроде бы никого не забыла.

Город опустел, когда они разъехались один за другим, когда наши прогулки превратились в мимолётные встречи, а телефонные разговоры до утра стали дежурными звонками или пустыми сообщениями с поздравлениями.

Некоторое время я ещё пыталась вернуть всё это, удержать, но в какой-то момент мне надоело навязываться и постоянно звонить или писать первой. Теперь я никому не звонила и не писала. И, как правило, с такой философией ты оказываешься не нужен никому. По-настоящему – никому. Позвонят, чтобы занять денег. Напишут, чтобы спросить:

«А ты же пишешь стихи?» – внезапно так напишут, когда ты издала уже несколько книг, познакомилась с теми и с этими, выступила там и где-то ещё…

«Да, пишу», – отвечаешь просто, без пассивной агрессии.

А она тебе:

«Напиши мне стихотворение на свадьбу, подругу поздравить надо», – просто так, наивно, мило и без всякого интереса лично к тебе: ей просто нужно стихотворение, она не знает о том, что это можно легко найти в интернете; она просто знает, помнит, что ты пишешь стихи.

И выползала тьма, и тьма отбирала клавиатуру и отвечала:

«Я только про похороны стихи писать могу», – и смеялась. Смеялась.

А я отмечала про себя, что эта переписка – станет прикольным контентом для подписчиков.

Вы же забыли меня, вам неинтересно быть со мной. Вам интересно только что-то от меня получить. Пусть даже стишок. А вы его не получите. Вы станете моим контентом. И эту тьму уже невозможно было остановить.

Никто из людей не был готов доказать мне обратное: не предать, не уйти, остановить и остаться.

Но и так было не всегда.

Когда город опустел, а слёз об одиночестве больше не осталось – я тоже уехала и начала всё заново. Новые друзья: Ира, Женя, Макс, Верг, Мирослава, Дель, другой Макс, Глеб, Саня, и кто ещё, и кто-то ещё… Мы нашли друг друга так, как обычно бывает в таких историях, – в барах.

Впрочем, с Ирой я была знакома целую вечность. Мы учились в одной школе, она была младше на год, а потом она исчезла из школы, но не из города – мы пересекались то на одних, то на других тусовках, в чьих-то квартирах, в каких дворах и только в другом городе стали подругами. Навсегда. Вновь поверили, что навсегда – бывает. Потому что никто и никогда не готов был идти со мной вот так, как это делала она. Никто и никогда не слушал меня так, как слушала Ира. Никто и никогда не принимал даже мой полнейший бред так серьёзно, как это было с ней. Мы были почти сёстрами.

Мы встретились в каком-то баре, разговорились, что-то вспомнили – так всё и началось.

Через полгода мы сидели в нашей съёмной квартире и слушали радио через старый двухкассетник. В динамиках был голос Макса. Оставались сутки до нашего знакомства. Он разыгрывал билеты куда-то: то ли в аквапарк, то ли в кино… В любом случае, Ире очень хотелось туда попасть. Попасть на радио, где работает Макс, и познакомиться с ним. Мы и радио слушали только из-за того, что Ира была влюблена в придуманный по голосу образ радиоведущего.

Мне был известен ответ на вопрос, за который можно было получить билеты, я сказала его Ире, а она всё никак не решалась позвонить. Люди всегда боятся взять в руки то, чего так сильно хотели. А время шло, бежало, билеты мог выиграть кто-то другой, и мне ничего не оставалось, как набрать и сказать – куда уж проще.

Макс назначил встречу, мы должны были ехать вместе, но – бабушка Иры внезапно почувствовала себя хуже, и её отвезли в больницу. Ире пришлось всё бросить и ехать в пятницу из Кемерово не в Ленинск-Кузнецкий, где была радиостанция, а обратно – в Салаир.

– Если с ней что-то случится – я не переживу, – говорила Ира; потому что бабушка – была единственной, кому было хоть какое-то дело до Иры.

Родители бросили её, а сами – то были по вахтам, то разводились и каждый устраивал свою жизнь, то снова сходились – и никогда не вспоминали о том, что в забытом богом городишке Салаир – у них есть дочь.

Дочь тем временем выросла и отправилась из Салаира в Кемерово, поступила на менеджера, но учёба не задавалась, и она просто работала кассиром в цветочном магазине, слушала радио и всё ждала случая, чтобы познакомиться с Максом из своих колонок.

До всего этого мы смеялись над теми подругами, которые не могли поделить мужика. Мы клялись друг другу, что с нами подобного не случится никогда. Мы обещали, что одна уступит другой, если уж до такого вдруг дойдёт.