Анжелика Лавицкая – Ярче пламя (страница 2)
Когда больше не планируешь своё будущее, не надеешься на него, а прошлое отпускаешь пеплом по ветру – наступает настоящая свобода. Существует только сейчас, этот момент и больше ничего.
Сколько всего должно было произойти, чтобы дойти до подобного? Через какую тьму нужно было тащить себя к этому зеркалу? Скольких оставить позади, а скольких равнодушно впустить в свою жизнь? В кого влюбиться и кого возненавидеть?
Ручку двери дёрнули и не дали вспомнить то, от чего я сбежала.
– А ещё пару лет назад в этот самый час мы лёжа сочиняли бы какой-нибудь стишок, – договорила я своему отражению.
Телефон оповестил об очередном сообщении в нашем девчачьем чате: Юля обещала прийти вовремя.
Мне пора было двигаться ближе к сцене, но воспоминания так и тащили меня обратно.
Дверь из туалета открылась, я вышла в коридор, погрузившись в полумрак. В соседнем зале с баром как всегда было шумно. В нашем зале – уже многие сидели на своих местах. Кто-то махал рукой, кто-то просто улыбался, кто-то здоровался со мной на весь зал.
На воспоминания накладывались фрагменты любимой книги о бале Сатаны, и невозможно было не улыбнуться этому: подобное всегда выводило меня к этой ассоциации.
Полумрак зала, сцена, пульт…
Проект, который я начала десять лет назад по приколу, лишь бы забыть отношения, где меня пытались использовать как подорожник и всего лишь приложить к больному месту, – обретал новые очертания.
На самом деле мне слишком жаль людей, но эти отзывчивость и понимание они с радостью готовы использовать себе на благо, а потом выкинуть тебя, как засохший листик, который вытянул гной из их раны и больше не нужен.
И ничего не остаётся больше, как забыть, отпустить, переродиться, выстоять и начать с нуля.
После подобных людей ничего больше и не боишься, будто и в самом деле нет ни сердца, ни чувств, ни эмоций – всё выжжено и мертво. И только лёгкое волнение ещё способно напомнить о том, что жизнь продолжается прямо сейчас.
А пару лет назад ты была простым библиотекарем, которая пела по выходным каверы с друзьями и бухала как не в себя, лишь бы пережить этот кошар и не понимать происходящего. Только игнорирование реальности не могло уничтожить саму реальность, и она лезла в стихотворения.
Так было и в одну ночь, которую я слишком хорошо запомнила.
«Звери кричат. Сколько здесь ещё оставаться?» – такие стихи писались сами, а потом оставались мной не замеченными и забытыми, потому образы и строчки из них лезли в другие стихи, которые я считала более значимыми.
Начинающие поэты очень любят хвастаться тем, что им кто-то диктует строчки: «оно пришло, я записал». Профессионалы – всегда сомневаются в таких стихотворениях, прячут их ото всех и показывают лишь спустя время, а то и не показывают вовсе.
Я не была ни тем, ни другим.
Писать стихотворения после нелюбимой работы, которую приходилось любить по расчёту, – становилось чем-то вроде психотерапии. Творчеством это трудно было назвать, но только так я спасала себя в маленьком городе от трясины болот, которые пытались поглотить с каждым днём всё сильнее.
Уснуть той ночью не получалось, и я встала выпить воды. Моя комната была напротив кухни. Никаких дверей, просто перейди коридор, не включая свет: каждый уголок дома знаком, и можно было пройти в темноте, зная, какая половица предательски скрипнет.
Пёс Тёма устало вздохнул и спрыгнул с кровати.
– Ты на улицу хочешь? – спросила я его шёпотом, но Тёма лениво прошёл к миске с едой, а я налила себе стакан из-под крана и пошла в комнату.
Окно из комнаты выходило на сад, а за садом – соседский заброшенный сад, а за ним – двухэтажный дом с вечно горящим окном, а под окном – дорога к дому культуры и… больше ничего. Все дороги были по кругу, все карьеры были по кругу, и лес, и кладбище.
– Заперта, и не выйти, – повторила я тогда почти вслух слова из стихотворения.
В тот момент почему-то вспомнилось, как мне рассказывали, что одна женщина назвала Салаир скопищем ведьм. Позже я узнала, что где-то за лесом есть место, которое назвали ведьминой пустошью. Впрочем, я так до него не дошла и не доехала, и понятия не имею – правда это или очередная выдумка.
В ту ночь я смотрела во тьму города через пелену органзы.
Мистика, легенды и сказки наполняли Салаир больше, чем люди. Люди придумывали легенды, дарили сказки, а позже – растворялись: сбегали или оставались – значения не имеет, но они больше не являлись авторами историй, которые позже передавались из уст в уста.
«Когда же это закончится?» – отголосок стихотворения ещё гулял в сознании и требовал выхода, потому и прозвучал этот вопрос без ответа отчётливо и громко внутри.
Возможно, в ту ночь я начала трезветь и что-то понимать. Какое-то время мне нравился город. Меня даже переполняла эта любовь: самый белый снег, самая холодная, чистая ключевая вода, самые тёмный и прекрасный лес, самые родные люди… Но я знала, что не останусь, потому что меня ждёт что-то большее, чем леса и замкнутое в них пространство.
Знала с самого начала, когда пыталась лет в пять сбежать из дома; когда строила бесконечные варианты побега; и даже когда мои побеги срывались – я всё равно знала, что сбегу.
Позже я возненавидела Салаир, как и многие. Мне не удавалось сбежать.
Сам город был, конечно, не виноват, но признавать собственное бессилие – куда труднее, чем обвинить во всём город.
А после ненависти пришло полное принятие, и тьма местных болот меня едва не забрала у всего мира и всех остальных миров.
Сон той ночью не шёл. Тьма манила. Захотелось выйти на улицу и покурить. Больше всего хотелось выйти на улицу, курить – всего лишь предлог.
Дверь, потом ещё одна дверь. Берёзы над домом шумели. Ветер мгновенно пробрал насквозь. Куртка, которую я накидывала для подобных прогулок, – не застёгивалась, потому пришлось в неё просто завернуться и шагнуть с трёх ступенек к калитке.
«Куда сбежать?» – пронеслось тогда в голове, но ветер тут же унёс эти мысли.
Ветра никогда там не утихали. Они бесконечно звали за собой, говорили о свободе, приносили запахи других городов, лесов и морей. Они встречались в городе ветров, чтобы помочь другим выбраться, рассказать об иных мирах, увести в другие измерения. Но многие застряли, а кто слышал ветра – знал, что однажды отправится вслед за ними. Навсегда.
Салаир – город ветра или гора семи ветров. Считалось, что название трактовалось именно так. Никто толком не знал: правда это или красивая легенда, сочинённая, чтобы хоть чем-то отличаться от миллионов таких же маленьких городов, рассыпанных бисером по карте. А как только из него стали пытаться сделать туристический городок – легенда стала хорошо заходить немногочисленным туристам. На самом деле, в силу профессии и любопытства, я как-то выясняла, что название имело тюркские корни, и больше было о реке, чем о ветре.
Как и у любого такого города, у него было легендарное прошлое, совсем никакого будущего и смутное настоящее.
Всё казалось мёртвым, несмотря на попытки реставраций и строительства чего-то нового.
Работы не было, не было производства, не было перспектив. Было только одно желание – бежать, покинуть, не оставаться, спасти себя и не погибнуть вместе с этим городом.
Тени заволакивали всё вокруг; с каждым днём они становились темнее, а город превращался в кольцо, которое душило. Даже ветра ничего не могли поделать с застоявшимся воздухом, навсегда остановившимся временем, застывшим намертво пространством. Они только шептали или переходили на крик, и слышалось лишь одно слово: УБЕГАЙ.
И побег казался несбыточной мечтой, до которой я никогда не дойду, как бы ни старалась.
Таёжная тьма удерживала, будто знала, что уснёт, стоит мне только оказаться в том городе, который звал меня к себе уже много лет.
Его история была в учебниках, туда меня звали уехать те, кто смог сбежать; он сам врывался в мою жизнь в виде фильмов и музыки от тех людей, которые уже давно отдали ему свои души; он появлялся в ленте новостей с красивыми цитатами и обещал, что кошмары закончатся, как только мы встретимся. Санкт-Петербург. Вечный, свободный и несломленный.
Про Салаир в учебниках не было ничего, даже упоминаний. Только книги местных исследователей, о том, что ссылали в эти места то одних, то других, и они пытались выжить: искали что-то ценное и необычное, чтобы это могло их спасти от всех несчастий. Штерн, руда, золото, цинк, лес, реки…
Так и появляются маленькие города: люди оказываются там против воли или совершенно случайно и пытаются выжить. Они не хотят быть там, но не представляют, что может быть иначе, не находят в себе силы что-то изменить и понять, что их жизнь принадлежит только им, – и сдаются, выживают, вместо того, чтобы жить.
В ту ночь я ещё была одной из них, и сил у меня не было: они тратились не на то, что можно было бы назвать жизнью.
Пустой и холодный переулок, слякоть под ногами, ни единого фонаря и самое низкое, самое тёмное небо – такой была прогулка пред сном.
Странно было бы страдать ещё и бессонницей в таком городе.
В сны я сбегала от реальности, когда не было сюжетов, которые могли бы меня спасти. Впрочем, сюжеты подсознание выдавало в сотни раз страшнее, чем окружающая реальность. Выглядело это так, будто я не столько другим, сколько себе говорила: может быть и хуже, тебе ещё очень повезло.