Анжелика Королёва – Девочки. Повести, рассказ (страница 8)
– Ликсандр вроде?
– Точно! Сашка… Хороший был мужик!
– У неё таких хороших – пруд пруди, а тут семья без кормильца.
– Не говори.
– Так это когда случилось-то?
– Да два дня назад. Завтра уж хоронить будут.
– Надо сходить на похороны.
– Пойдем, конечно.
Они опять затихли.
– Ладно, девки, пошли домой, поздно уж, да и чё-то исти хочется.
– Исти, спасти, срасти. Колхозники, блин! – сказала одна из них, видать, из нефтяников.
– А чё такого-то? Баушка говорили исти, мама говорит исти, а я чё?
– Ой, чё т-те объяснять! – махнула рукой «нефтяница».
– Ладно, девки, каво спорите, тёмно уж на дворе.
– И правда, надо закругляться, да и на ночь-то о покойнике, приснится теперь.
– Ты не знала его толком-то, мы вот соседями были, всё время разговаривали, отзывчивый такой мужик. Да ну, не могу говорить даже!
Бабы опять утихли.
– И то верно, хватит трещать, пышли, Макарна! – одна из баб встала со скамейки.
– Тут остановки не будет, пока сам не уйдешь, я уж знаю. Давайте, покедова, – ещё одна тоже направилась к дому.
– Прощевайте.
И они разошлись.
Чуть позже, после бабьей сходки, почти новая девятка подъехала к каменному дому. Надежда Баринова в шикарном бордовом костюме, покачивая бедрами, вышла из машины и плавной походкой продефилировала к своему подъезду. Из окна соседской квартиры доносились строчки песни «Странник мой, дорогой, где же ты, что с тобой? И в какой неведомой стране».
Молодой любовник Димка, который сидел за рулём, с нежностью в голосе протянул:
– Пока, Наденька-а-а!
– Чить! – обернулась она, шикнула и, оглядевшись по сторонам, зашла домой.
Тихо, на цыпочках, прошла по подъезду и только собралась достать ключ и открыть дверь квартиры, как та открылась сама. Надя вздрогнула. В дверях стоял муж, высокий и широкоплечий Алексей, он был настроен агрессивно, но Надя, зная его натуру, ласково и решительно втолкнула супруга обратно в квартиру, приговаривая:
– Тихо, не хватало соседям нас ещё слушать.
Муж как-то быстро подчинился. Баринову вообще тяжело было чем-то напугать, закалка у неё была с детства. Папа всегда говорил: «Пусть люди будут все, как люди, а ты крутись, как чёрт на блюде!», вот она и крутилась.
– Лёшенька, ну, поздно же, люди спят, – мягко и спокойно продолжила она.
Сняла обувь и спокойно, будто не замечая его гнева, пошла на кухню и включила светильник. Он шел за ней.
– Вот именно, что спят, а ты шляешься опять, – наступал муж.
– Так я же с работы, Лёш. – Она не сдавалась.
– Время – десять сорок пять, Надь! Какая работа?!
– Так отчёт писала, Лёшенька. Конец месяца же. А сегодня ж ещё… ты не представляешь. – Она замолчала, выдерживая паузу.
– Что там ещё? – Он нервно постукивал ногой.
Надя наморщила лоб, между бровей образовалось две чёткие вертикальные складки. Лицо её выражало недовольство и обиду.
– Да зачем тебе это всё? Там… – она продолжила, чуть всхлипывая и наигранно, и замолчала.
– Хватит нервы мотать, начала – говори.
– Да, Сафонов гад, так орал на меня, Лёш!
– Чё орал?
– Да я же неспециально, я же для них стараюсь. Ну, приписала ему цифры в путевом листе. Сами потом за соляркой придут.
– Ну!
– А где я им найду лишнюю? А тут хоть немного можно списать. Никто потрудиться не хочет. Для них же стараюсь!
– Ну, так чё было-то?
– Он сказал, расскажет начальству о моих махинациях, что я сука конченая и что все узнают о моих фокусах!
– Ни хрена се! Да он оборзел в конец! А чё ты мне сразу-то не сказала? Я перетру с ним завтра.
– Да не надо, Лёш, завтра выходные, да и я уже…
– Ты чё, после этого ещё говорила с ним?
– Шоферня же, чё сдуру ни скажет… На всё обращать внимание?
– Как это – на всё? Он тебя сукой назвал!
– Ну, назвал и назвал, что делать? Поревела посидела. Два часа не могла прийти в себя, потом ещё и отчёт переделывала, вот и задержалась поэтому.
– Да по щам ему надо надавать! Обычный водила, а гонору! Чистюля нашелся.
– По щам, по щам! – Надежда потянулась к мужу, обвилась вокруг него всем телом, начала обнимать и целовать его.
– Защитник мой любимый. Ой, дети спят? – спросила, оторвавшись ненадолго от мужа.
– Засыпали вроде, – нехотя ответил тот и прильнул к её телу.
Можно было подумать, что это какой-то дешёвый спектакль. Если бы кто-то мог посмотреть со стороны, он бы сразу раскусил её хитрости, но никто не мог и муж тоже. Он слушал её, сладкозвучную сирену, он был слаб перед её уловками, защищался как мог, ерепенился, но всё равно всегда сдавался.
Жена знала, чем погасить скандал. Надя любила секс. Она как-то давно догадалась, что он ей может помочь в жизни. Её тянуло к мужикам, с ними было всё как-то понятней. Она и думала, как они, и часто была резка в высказываниях и в делах. В кругу мужчин её всегда принимали за свою. Почти все мужики уступали ей. Даже чужие, если сразу не шли на контакт, то потом она всё равно переводила тех, кто был ей нужен, в разряд друзей.
Живя замужем, она делала, что хотела. Хотя в последнее время Лёшка стал подозрительнее, она всегда находила способы погасить его нытьё. Показалось ей, что муж узнал про Димку. Но она прогнала эти мысли.
После кухни они пошли в спальню, Алексей попытался пристать к ней ещё раз, но Надя отказала. «Хватит мне сегодня!» – подумала она.
На следующий день их дети Серёга и Олежка проснулись около девяти и уже готовили завтрак. Надя приучила их к самостоятельности давно. Помнилось бабушкино: «Дитятко, что тесто: как замесил, то и выросло», вот и учила парней всему, что пригодится. Обо всем приходилось думать и всё просчитывать, по возможности потому что дома её не было частенько, да и мало ли что в жизни случится. Вот такая была её материнская любовь, и чувствовала она, что делает верно. Иногда прикрикнет, иногда промолчит, не орала, когда долго не приходили домой или являлись грязные по локоть, пацаны же.
Самой ей никогда не давали набегаться вдоволь. Отца рано не стало, «с сердцем у него что-то не так», как мать сказала, «враз умер». Был он сильным, коренастым мужчиной, не красавец, но и не урод. Мама тоже была небольшого роста, не особо видная с лица, обычная деревенская женщина, но характер у обоих был, как камень. Уж если за что брались, доводили до конца. И дети их, Надя и Егорка, младшенький, пошли в них. Вообще, мать наградила дочку крупным носом и скулами, как у монгольского воина, выступающими вперед, а заодно и твердым характером, слабиночки ей не давала, не жалела, всё больше приговаривала: «Ничё, Надька, сдюжишь!» или «Смотри, Надюха, спуску никому не давай!».
Жили они в далеком маленьком посёлке, свое хозяйство держали. Всё у них было: корова, теленок, свиньи, куры, даже кроликов разводили. Любила Надя родные места, хоть и приходилось в школу за восемь километров ходить. Но когда отца не стало, им пришлось переехать в соседнее Кошкино, снабжение там было получше, совхоз процветал, да и не находишься в школу за тридевять земель, ещё и мамке помочь надо по хозяйству. Наде тогда исполнилось двенадцать, а Егорке – восемь.
Она как-то сразу стала главной в семье, за отца. Договаривалась с мужиками, чтобы поле вспахали, прибивала гвозди, если была нужда, во дворе что-то ремонтировала, грядки вскапывала, ведра тяжелые таскала. Ничего не боялась делать: где мать подскажет, где своим умом доходила. И корову могла подоить и свиней накормить, и еду частенько готовила, а когда приходила очередь пасти скот, они с братом вдвоем уходили в поле на целый день. А там огромное стадо, коров тридцать – пятьдесят, когда сколько выпускали, бегай за ними весь день, и всех надо было привести обратно, ни одну не упустить. Ответственность большая, но Надя ничего не боялась, да и некогда думать, кто ещё, кроме неё, будет делать, мамка-то в совхозе.
В школе, если кто-то решал посмеяться над ней или, не дай бог, обидеть, она могла так взглянуть своими «карими брызгами» – желание подходить к ней пропадало. Стоит бывало, брови вразлет, зубы стиснуты, смотрит, как волк. Такая злоба от неё исходила – жуть.
Однажды какой-то пацан из класса постарше отпинал Егорку, шутя так, выпендриваясь перед одноклассниками да ещё приговаривая, чтобы тот валил туда, откуда приехал. Брат рассказал сестре, та недолго думая подкараулила этого старшеклассника за школой, с поленом в руках. Шла на него в упор, как в атаку, обзывая какими-то едкими своими словечками, даже матом. В конце концов припечатала его поленом по спине и грозно приказала, чтобы он не смел подходить к ней и брату. Парень струхнул, решил, что она сумасшедшая, но с тех пор никто к ним не приставал.