Анжелика Королёва – Девочки. Повести, рассказ (страница 7)
– Давай ручку. – И она потащила дочь до кровати.
Мать, уложив Танечку в постель, сходила за мазью и начала растирать ей ноги.
– Ой, мама, щипит всё, и щекотно как-та.
– Ничего, до́нечка! Мы с тобой си-и-ильные, мы всё смо-о-ожем. Проснешься, пряников поедим. – Мать посмотрела на дочь и заставила себя улыбнуться.
– Поедим, мама. – Таня улыбнулась в ответ.
– И деньги отдадим. Я вон в пекарню скоро пойду работать. Обещали подсоби́ть. Тогда и во́все хорошо будет.
– Да, мама.
– Зоя тебя на Галиму́ с собой возьмёт, побегаешь там, наотдыхаешься.
– Угу. Ой, щипит опять!
– Потерпи, до́ня, потерпи, – приговаривала мать и, когда закончила растирание, спросила: – Чувствуешь теперь ноги-то?
– Да-да, теперь хорошо, мама.
– Лежи, маковка, я пойду Зорьку подою́ и молочка тебе тёпленького принесу.
Она укрыла Танечку одеялом, наклонилась и поцеловала её. Оглядела комнату. Колька спал, одеяло у него почти сползло на пол, она поправила. Проснулась Зоя, приоткрыла глаза и виновато посмотрела на Таню. Они переглянулись с Лизой, и та вышла. Из отцовской спальни доносился зычный храп.
Танечка отвернулась к стенке и тоже начала засыпать. Рука её привычным движением скользнула под подушку, и уже сквозь сон она нащупала там маленький бумажный кулёчек и рассыпанные ягоды изюма.
Ничья жена
– Слышали, Хомяк-то убился! – начала разговор одна из баб, собравшихся у лавочки возле каменной трёхэтажки.
Таких домов в Кошкино всего два. Нет, ещё есть две деревянных двухэтажки, в народе их называют «бамовскими», но каменных два и они стоят поодаль. Построили их для тех, кто работает на нефтеперекачке (нефтеперекачивающей станции, НПС, «энпээски»), она расположилась за пару километров от посёлка.
Скоро десять лет, как появились эти картонные деревяшки и, кажется, что простоят они ещё столько же. Каменные же высятся, как крепости, и жить в них считается престижно. По соседству с этими «блатными башнями» приютились обычные сельские домики.
Нефтяники и колхозники всегда спорят между собой, делят, кто лучше. Попасть на работу на станцию – большая удача. Даже из других областей к ним приезжают и из соседних посёлков. Здесь и платят больше и льготы разные, не то что в совхозе, который начал потихоньку разваливаться.
– Он же здоровый мужик, гонял, только шуба заворачивалась?! – подхватила другая, отмахиваясь березовой веточкой от назойливых комаров.
– Тык на мацацикле и убился.
– Ой, ты, поди, а! Так как?
– На Молодежке вон дорогу делали, щебня навалили целу гору, он, видать, поддатый был, на всем газу летел, не заметил, что ль?
– Ой, ой, ой, и чё, насмерть?
– Тык пынятно, насмерть, чё спрашивашь-то.
– Жалко мужика, сколько ему было-то?
– Лет песят уж, умный дылжон быть.
– Умный-то умный, а ежли черти крутят, никуда не денеся.
– Да какие черти, чё несешь-то?
– А-то ты не знашь какие!
– Заговорили его? Ей-богу, чё попало мелете! – немного дразнясь, ответила одна из баб.
– Да кому он нужен, хлипенький какой-то мужичишка-то?
– Ясно кому. Сучка эта, Надька, постаралась, она же тоже с им таскалась.
– Кака Надькя? Баринова, што ль?
– А кто у нас ещё такое может?
– Ды хвытает погани-то.
– Не-не, это она, у иё и мать колдует.
– Ой, ну прям убила она его?
– А чё, у них это легко делатса. Приворожила, хвостом повертела перед им, сделал чё хотела, пошептала на воду, вот он и сотворил с собой.
– Ой, ну прямо пошептала на воду – и всё, убила!
– Девки, ну чё вы, не знаете, что ль? Полно таких по деревням. И килу нашлют и чирей. Порчу сделают, как с добрым утром. Вон нашу бабу Глашу взять.
– Ну да, я свою Аленку на днях к бабе Нине водила. Извел девку чиряк под мышкой, всё там расторабанило. Она поговорила чё-то, на воду поплевала, поводила руками, мази дала. Два раза к ей ездили, всё сошло, а до этого две недели девка маялась.
– Так сделали на её и на Хомяка тоже! Только вот кто, надо покумекать.
– А чё тут кумекать, Надька и сделала, надоел, видать.
– Так она давечь вон путалась с им, видели их.
– Дак чё?! Лёшка, мужик-то её, тоже уж догадывался, на весь подъезд тогда орал.
– Чё орал?
– Я ття перееду, грит, тварь, когда-нить! Про Хомяка-то. Может, и переехал?
– Да чё ты несешь-то, у него машинешка – газ шесят шесь. На ней щебень не возят.
– Ну, ты прям всё знаш, кака машина, чё кто возит?! На ей чё, человека переехать нельзя?
– Ак, я с ими работала ж, чё не знать-то.
– При чем здесь щебень, запутали меня совсем.
– При том, что там щебень был навален.
– Так одно другому не мешат.
– Ой, чё спорите, не мог Лёха это сделать, он поорет-поорет да отходит.
– Да уж! Это на его не похоже, бесхарактерный он. Скока ему говорили: «Сучка не захочет, кобель не вскочит», так нет, всё верит своей потаскушке.
– Ну да, было б на чё смотреть! Рожа у её страшная, вечно недовольная, на голове чё попало, химка эта, не пришей к манде рукав.
– Так чё ей тебе улыбаться-то, ты же не мужик?
– Да они чё-то и без улыбаний к ней липнут.
– Ну и не завидуй! У тебя свой есть, тебе-то что?
– Ой, не говори, она мне вообще кобылу напоминат, лошадинна така харя!
– Не, ну правда, чё они в ей находят?
– Видать, шибко хорошо одно дело делает!
– Видать… – наступило небольшое затишье.
– Жалко Хомяка-то! Как его звали хоть?