Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 26)

Когда мистер Пасториус начал рассуждать о таблетках, которые надо принимать перорально, по классу прокатился смешок. Значит же это, что ее просто надо проглотить. Источник – латинское слово ora, «рот». Orare – «молиться», «говорить». Отсюда – оратор. Ora pro nobis[30], сказал мальчик-католик. Ты уже думаешь на латыни, похвалил его мистер Пасториус. Молодец!

На дом было задано найти другие слова, начинающиеся на e или ex. Сначала, пояснил мистер Пасториус, запишите те, которые вспомнили без словаря. Затем возьмите его. И соединяйте слова. Это поинтереснее игры в лото. А «лото» тоже из латыни? Это спросил один остряк. Нет. Это староанглийское слово, оно происходит от Llot, что означает «судьба», «участь». В качестве жребия тянули ветки или соломинки. Возможно, оно связано с древнескандинавским hlant – «жертвенная кровь». Тут французский и итальянский, что бывает редко, почерпнули из английского. Латинское – sors, sortis. Sortes virgilianae – это своего рода лотерея, которая заключалась в том, что наугад открывали одну из книг Вергилия и вычитывали предначертания судьбы.

Мальчики пришли на урок со словами словно с корзинами, полными ежевики. Фрагменты бесконечной мозаики. Эволюция, элиминация (от limen – «порог», волшебное слово, молодец), эрудиция, экспедиция, экскурс («отклоняться от курса – я так порой делаю, когда вам что-то рассказываю»), эксперимент, эксгумация…

«Эпилепсия», предложил Джош. Нет, это от греческого эпи – «на, над, после», возразил мистер Пасториус.

Вдруг смуглый мальчик по фамилии Шеттак, капитан команды по регби, произнес: «Экзекуция».

И снова этот шум в ушах. Порой – не всегда – воспоминания возвращались.

– От ex и sequor – «следовать», «исполнять». Например, исполнять наказание, Шеттак.

– Или же казнь, сэр.

– Это производное значение. В некоторых случаях приговор действительно был смертным.

Эвакуация, экзекуция, эксгумация. Экскурс.

Ну что же, расскажу вам еще про одно – очень редкое – слово. Оно мне особенно близко, продолжал мистер Пасториус, и это слово «эгрегация». Оно состоит из ex + grex, gregis, что в латыни означает «стадо». Моя же фамилия – от латинского pastor, то есть «пастух». Эгрегация – это буквально выделение из стада, из общей массы. Вам лучше знакомы однокоренные с ним слова: сегрегация, буквально «разделение», и конгрегация, «скопление», «собрание людей». С одной стороны, выделяться из массы, быть непохожим на других – это хорошо, но с другой – отбившуюся от стада овцу волки съедают первой. Да, так работает человеческое мышление. И за многими абстрактными понятиями стоят вполне осязаемые вещи – овцы, пороги, рты. А древние предки наши были по преимуществу пастухами, земледельцами, каменщиками.

И воинами, сэр.

Да, Шеттак, и воинами.

Именно в это мгновение – не когда упоминали экзекуцию и ему пришлось вцепиться в парту, хорошо, что выдержал, – а теперь, в разговоре о пастухе, эгрегации и конгрегации, он прозрел выпавший ему жребий. Ибо нечто, что плело языки на двух станках – зримом, обыденном, здравом и запредельном, экстравагантном («блуждающим за пределами»), создающем незримую изнанку гобелена, – открывало ему смысл посланий. И то, что из отбившегося от стада овна, запутавшегося рогами, он стал агнцем, тоже случайностью не было. Не просто так он попался, совершив экскурс и оказавшись в эвакуации. Мисс Мэнсон же олицетворяла христианство, она говорила от имени кроткого Агнца, Сына Человеческого. Но Агнец этот втайне был Овном, знавшим страшную правду о том, что приказы, исполненные и его отцом (Авраамом), и чудовищем в парике, осудившим его от имени Сына Человеческого, были приказами Бога, который одержим, покорен и поглощен Злом. Бессильные ангелы и рогатые твари, беспомощно запутавшиеся в зарослях, извека противоположены Силам, которыми им никогда не овладеть, – Силам, осуществляющим элиминацию, эксгумацию, а затем эвакуацию, исторжение черной мертвой материи.

VIII

О поре поздней юности Агниц помнил меньше, чем о детстве: похоже, шоковая терапия выжгла из памяти многое из происходившего в те смутные и тяжелые – это запомнилось – времена. Старшие классы пришлись на 1943-й, переломную для войны пору, а аттестат о среднем образовании он получил уже в 1945 году, ознаменовавшем возвращение к мирной жизни. В 1949-м начал учиться на теолога в Университете Дарема. Эти сведения имелись на бумаге, все аттестаты сохранились, внешне – биография обычная, скупая на события. Но совсем иначе все отложилось в памяти.

Каждое воскресенье тетя водила его на утреннюю службу в местный храм Святого Иоанна Богослова. Прилежная прихожанка, церковная тихоня, после службы она убегала, чтобы никто, не дай бог, не начал лезть с неудобными вопросами. Походы в церковь были частью той бесцветной обыденности, в которой она решила спрятать мальчика, и поэтому сидели они на последней скамье, а расспросы прихожан предвосхищали быстрой ретирадой. Со смущением он вспоминал, как сильно тетя его стыдилась. Как однажды густо покраснела и уперлась подбородком в грудь, когда он запел, громко и звучно. Петь ему нравилось. Церковь была небольшой; какое-то время он пел в хоре. Знал, что тете видеть его там, в ярко-белом облачении, было неприятно (он мог живо представить, как светлые волосы мальчика лежат на складках робы, но когда волосы поменялись?). Под покровом белизны, чистоты и запаха крахмала он привлекал меньше внимания, чем в плотном сером, не по размеру пиджаке. Однажды он солировал, пел Agnus Dei qui tollis peccata mundi[31]. Но вот произошло нечто ужасное. В памяти ничего не осталось, только растерянность в добро-белесых глазах викария.

Церкви он до конца не понимал. Ему казалось, что именно там грозная пустота, в которой он принужден блуждать, была реальной, общепринятой. Иногда он чувствовал, будто Церковь – крепость, защищающая от демонов тьмы, а иногда, что сама она – источник их силы. Признавая их бытийность, она подпитывала, укрепляла их власть. Храм его прихода был старинный, с квадратной башней и круглым портиком. Два окна с витражами, остальные – из обычного сероватого стекла. Один витраж, старинный, изображал Распятие: висит худощавый, скрюченный человек, голова его, утыканная колючками, свесилась набок, грудная клетка растянута, ноги и руки прибиты огромными гвоздями к темному дереву. Кровь течет гирляндами – по лицу, из зияющего в боку отверстия, по черному дереву из перебитых ног, из пронзенных ладоней, – течет по кобальтовой синеве неба. Лицо – застывшая маска. Вверху – черное солнце. Окно было маленькое, и на нем поместился только он – ни скорбящих, ни мучителей, ни ангелов. И оно же было очень темное: лишь в безоблачную погоду, в полдень витраж можно было разглядеть во всех подробностях.

Другое витражное окно было выполнено в эстетике прерафаэлитов и отличалось исключительной жизнерадостностью. С сияющей улыбкой, золотоволосый, в белом одеянии и с распростертыми руками, Христос стоял в вихре кружащейся листвы, изумрудных листьев и виноградных гроздьев, сияющих рубиновым, аметистовым и неестественным темно-синим цветом. Под изящными бледно-босыми ногами на развевающейся ленте красовалась надпись: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь»[32]. Создавалось впечатление, что перед нами некий лиственный человек: пальцы сплетались с ветвями, усики вьюнка опутывали волосы и бороду, обвивались вокруг шеи, талии, запястий.

Если бы жестокость внешнего мира должна была проникнуть в храм, то вошла бы она через старое окно – как ловкие и проворные персты потопа. Тьма была там.

Викария звали Денис Литтл. Маленького роста, худощавый, светловолосый, без семьи. Он был робким сторонником дореформационных традиций богослужения. Впрочем, подлинной духовности Джошуа Маковен в нем не обнаружил, лишь неясное беспокойное томление. Ему неведомо, решил Джошуа (не ведая, что решил), какие силы буйствуют во вселенной. Толстые стены храма – защита сомнительная. Джошуа Агницу не раз снилось, будто церковь – это бумажный пакет, наполненный воздухом, надутый, запечатанный, и темнота может хлопнуть – как мальчик, взрывающий такой пакет, – выпуская негромкий выдох запертого воздуха. Денис Литтл повесил над алтарем репродукцию работы Яна ван Эйка «Поклонение Агнцу Божьему», оригинал которой находится в Гентском кафедральном соборе.

Овен, он же Агнец, с благодушным, но строгим видом стоит на алого цвета столе, от головы его исходят лучи золотистого света. Вокруг преклонили колени прекрасноликие ангелы. Из аккуратного отверстия в груди исправно бьет в золотую чашу струйка крови: вокруг багрового натека танцуют сверкающие брызги. Вид круглого отверстия в шерсти и плоти животного вызывал у мальчика тошноту. Именно в это время, считал мужчина, он начал видеть кровь, стекающую струйками, густеющими ручейками, быстро движущимися полосками. По беленым стенам храма, по стеклу в раме, прерывающему образ Агнца.

Денису Литтлу Джош Агниц нравился. Он побудил его пройти конфирмацию. Анджела Агниц была против: утренней молитвы, церковных ярмарок и приходских игр в вист было достаточно для нее – а значит, и для него. Зачем перегибать? Сам Джош Агниц не знал, хочет он конфирмации или нет. В то время он начал увлекаться ни на что не похожим языком церковных служб и Библии. Ему нравилось твердить мистеру Литтлу старинные фразы, истертые, как монеты с профилем юной королевы Виктории, которые в те дни еще попадались. «Я молю Бога, чтобы Он послал нам все потребное душе и телу, чтобы был Он милостив к нам и простил нам грехи наши и чтобы пожелал спасти и защитить нас от морока и от напасти, чтобы сохранил нас от всякого греха и нечестия, и от врага незримого, и от вечной смерти». Заучивал он с легкостью, а декламировал с чувством. Денис Литтл одобрительно гладил его по плечу. Нервные пальцы трепетали и играли на пиджачном плече с накладкой. В глубинах плоти мальчик начал различать едва слышный шепот, призрак зова, но тут же его заглушил. Однажды дрожащей ладонью викарий коснулся его щеки. Опустив глаза, он оттолкнул руку. Больше такого не повторялось.