Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 24)
Отец пытался связаться с ним, и он вроде об этом знал. Дважды, спускаясь к завтраку раньше тети, он находил присланные ему почтовые открытки. Прятал их среди школьных тетрадей. Открытки были сероватые, шершавые. Чернила будто въелись. Слова тянулись по вычерченным линиям, в которых отец, впрочем, не нуждался. В одной открытке была библейская ссылка. Бытие 22: 6–8. Не подписана. Возможно, отец посчитал, что добавлять нечто вроде «с любовью» неприемлемо или по́шло. В другой было: «Я хочу оставить тебе на память свою Библию. Я написал письмо, которое, надеюсь, тебе передадут. Не сразу, может быть, а когда подрастешь. И сможешь понять и, кто знает, простить».
В воображении Джоша все это было писано рукой не твердой, а испуганной, дрожащей, словно каждая буква была выведена с большим трудом. Никакого письма ему так и не передали.
Открытки он какое-то время хранил, перекладывая их из книги в книгу своей скудной библиотеки: «Книга о природе для мальчиков», «Жизнеописания героев», «Правдивые истории о христианских миссионерах». Ни в Библию, ни в молитвенник он их никогда не засовывал. Перечитывал редко. Обрывки мертвой, маркой материи, которые ему надлежало сохранять, к которым надо было возвращаться. Однажды – он не помнил точно, когда именно, когда-то в подростковом возрасте, он тогда болел – он искал их повсюду и не мог найти. Пересматривал книгу за книгой, желая не то чтобы вновь просмотреть открытки, но прекратить поиски, вновь обрести обрывки, хранителем которых он был. Не нашел. Он знал, что тетя то и дело перебирает его вещи в поисках мусора, сигарет, непристойных записок, свидетельств дурных поступков, которые были только у нее в воображении. Ей об этом он не говорил, и она этого вопроса не касалась.
Эти строки поражали своей двусмысленностью. Пытался ли отец донести до него, что, подобно Аврааму, беспрекословно подчинился повелению принести в жертву сына, а в его случае еще и жену с дочерью? Или же хотел сказать, что доверял Богу недостаточно, а Бог спас его сына, как спас он и Исаака? И то и другое. В этом они были едины. Его бессильный дух старался сопровождать отца на этом страшном пути. Вот я, сын мой. Где?
«Катастрофа», «всесожжение», «холокост» – мальчик знал эти слова до того, как произошло все то, что стало принято ими называть. Отец был прав: после было и всесожжение, хотя и иного рода. Пустой их дом, ставший жертвенным алтарем, обратился в прах и пепел после немецкого авианалета на сталелитейные заводы и железные дороги. И те, что уже сгинули, все равно сгинули бы тогда. Что до грузного мальчугана Джошуа Маковена, Джоша Агница, то он спасся из огня дважды. На этот раз был эвакуирован.
Всеобщая эвакуация детей в конце 1939 года из находящихся под угрозой городов позволила Анджеле Агниц закрепить за племянником удобный статус «эвакуированного». Не он один в тех краях оказался без родителей, да и без вещей. И вот в школе он стал невидимкой меж других потерянных душ: в школу съезжались из близлежащих городков на коричневых автобусах, многих дразнили за чудной акцент или странные привычки. Джош Агниц ничем не выделялся. Учителя – сплошь старики, ведь молодые ушли на войну. Он не помнил, чтобы мальчик с кем-то разговаривал, хотя вроде как должен был. Помнил некоторые уроки: латынь, которую преподавал пожилой джентльмен мистер Пасториус, седовласый горбун в очках с золотой оправой, и закон Божий, который вела напористая и вспыльчивая дама по имени Сибилла Мэнсон.
Те годы он про себя называл порой «прозябания» и окукливания. Ему было ясно, что он отмечен, изгнан, избран. В ту пору он не видел того, Другого, что говорил с ним из темноты, передав бремя тьмы. Жил в сером тумане нормальности и неведения, который усердно создавала тетя Анджела, оберегая его (или себя) от воспоминаний и пережитого ужаса. Он будто был плотно обтянут кожей, удерживавшей его в пустоте, в которую с трепетом ниспадало его истинное «я». И в этом пергаменте он чувствовал себя бесформенным, как желтовато-молочная жидкость, вытекающая из коконов и камер окукливания, если их раньше времени вскрыть. Иногда, споткнувшись о брусчатку, чувствуя удары по спине во время приступа кашля, повиснув на перекладине в спортзале – на которую если и получается забраться, то не слезть уж никак, – он снова видел ту темноту, гигантские расщелины, в которых вертелись и змеились нити бытия. Или, заглядывая в витрину магазина, видел собственное отражение, а за ним – не случайную машину, не заурядных прохожих, не полицейского, а рев и грохот веретена запредельности. В комнате у него, как и во всем тетином доме, не было зеркала. Тщеславия она не любила. И видел он себя мало. Похудел. Начал носить длинные брюки.
В военные годы уроки закона Божьего назывались просто «Писанием». На них читали и обсуждали Библию. Уроки же латыни сводились к заучиванию и пропеванию слов. И мисс Мэнсон, и мистер Пасториус учителями были хорошими: знали не только как втолковать свой предмет в головы обучающимся, но и как встроить его в их личности, в тот фундамент, который закладывает школа. Мисс Мэнсон рассуждала о любви доброго Бога Отца, пересказывала истории из Ветхого Завета, о первых мужчине и женщине в еще не омраченном грехом Саду, о змие, плоде, фиговых листках, стенах, вратах и ангеле с мечом огненным. Была и история о Ное и Потопе, и в тетрадях на линованной бумаге надо было изобразить деревянный ковчег, плывущий по голубым волнам. Джош Агниц заслужил похвалу: его ковчег шел бурной ночью по черным водам, на носу был фонарь, а на небе – серебристая луна. А еще они рисовали жену Лота, которая превратилась в соляной столп, оглянувшись на сожжение Содома и Гоморры. И ангелов с огромными белыми крыльями. Мисс Мэнсон принесла репродукции картин кисти Яна ван Эйка, Джотто, Фра Анджелико – показать, как красоту мира иного и вечного представляли люди в другие времена. Пьянство Ноя и особое беспутство Содома пропустили. Зато все рисовали радугу. Бог обещал Ною, что всегда будет заботиться о земле и ее обитателях. На железные дороги, сталелитейные заводы и жилые кварталы меж тем падали бомбы. Люди злы, говорила мисс Мэнсон, но всем воздастся по заслугам.
Пришел черед истории об Аврааме и Исааке. Рисовали Агарь в пустыне и снова ангела, на этот раз заставившего мать вернуться к ребенку, которого она бросила, ибо не могла смотреть, как любимое чадо умирает. Господу нужно верить, заметила мисс Мэнсон. Вера Агари была слаба. Девяностолетняя жена Авраама родила ему сына Исаака, когда он и сам был уже глубоким стариком. Хотя, возможно, в те времена считалось по-другому. Вот наконец дошли до жертвоприношения.
Еще сюжет для рисунка: мальчик с дровами за спиной, его отец с ножом, ангел, овен, запутавшийся в кустах рогами.
Джошуа долго думал, как объяснить здесь овна, даром что все в этой истории было подчинено сверхъестественной воле и произвольным силам. Мальчик впервые вступил в спор: до этого не спорил никогда. Помнится, прежде вслух свое мнение он не выражал. И вот он сидит и не рисует ни дров, ни перьев ангельских крыл. Мисс Мэнсон прошла между партами, увидела пустую тетрадь, наклонилась. Жарко-рыжие волосы пострижены в каре «под пажа» и на лбу завиты так, будто это небольшие рожки. На них покоились очки в черепаховой оправе. На само́й мисс Мэнсон был чудной твидовый костюм, испещренный ржавым и зеленым, от которого пахло нафталином…
– Сегодня нет вдохновения, Агниц?
– История мне не нравится, мисс.
– Но это Слово Божье, Агниц. И дело не в том, нравится оно или не нравится. Следует понять его, истолковать, а потом из него почерпнуть. А что тебя смущает?
– Почему Бог искушал Авраама, мисс? Искушает-то Диавол. В истории с райским садом ведь так? Почему… почему он приказал… и как Авраам мог… убить…
– Любимого сына? В Писании ясно показано, что Авраам сына любит, несмотря на готовность принести его в жертву. Но ведь от всех нас, Агниц, требуется жертва. И разве она будет подлинной, если мы жертвуем не тем, что любим? От Авраама потребовали величайшей жертвы – любимого сына. И такое, молодой человек, сегодня сплошь и рядом: юноши уходят воевать, защищая нашу свободу, однако их женам и матерям нельзя впадать в уныние, ибо так надо.
– Но…
– Опять «но», Агниц?
Педагогом она была крепким. Тревоги учеников ее не касались. Свет особого обаяния, думал он потом, от нее все же исходил, как и от мистера Пасториуса. Но и этот свет поглотила его тьма.
– Но по-моему, слово «искушение» здесь очень точно. Ведь, искушая, заставляют человека делать то, чего не надо. И ему не надо бы.