Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 20)

– Уже жду! А теперь подумаем, о чем и как говорить с юным Шайтоном.

Ник Шайтон – аккуратный смуглый молодой человек: вельветовый пиджак, клетчатая рубашка, красный галстук, волосы выстрижены до самого затылка. Родом из Сандерленда, отец был чиновником в Профсоюзе котельников. Шайтон больше занят вопросами благоустройства столовой и бара, чем броскими лозунгами Антиуниверситета. Изучал историю (выдающимся студентом не был, просто в школе знал ее лучше других предметов), а бо́льшую часть свободного времени проводил, занимаясь делами Лейбористской партии Калверли и выступая перед членами Общества молодых социалистов. Для студента-номенклатурщика был человеком прагматичным и сговорчивым.

В кабинете Вейннобела началось обсуждение предстоящих выступлений: в профсоюзе (Майкл Фут, Р. Д. Лэнг) и в университете (Энтони Кросланд, Эрнст Гомбрих). Всплыла тема конференции «Тело и мысль». Вейннобел ровным тоном назвал основных докладчиков. Заметил, что благодаря конференции университет заявит о себе как о крупном учебном центре. Шайтон отозвался с вежливым энтузиазмом, сказав, что Эйхенбаум и Пински должны собрать большую аудиторию. Ходжкисс про себя улыбнулся. Он спросил Шайтона, знает ли тот что-нибудь о так называемом Антиуниверситете.

– Я, кажется, знаю, где они расположились. И пару людей оттуда знаю.

– Из наших студентов?

– Отчасти. Некоторые уже с дипломом.

– Знаете ли вы что-то об их деятельности?

– Да они, наверное, и сами не знают. Ни к кому из нас не обращались – только плакаты и тому подобное. Никаких занятий не проводится. Только извещения.

– В извещениях ничего дурного не вижу. Но если из-за этого будут срывать учебу…

– Если у них что-то начнется, вы обязательно узнаете. Мы за свободу слова.

– Как и университет.

Далее Шайтон перешел к итогам недавнего заседания профсоюза.

– Студенты хотят изменений в учебном плане. Им кажется, надо больше разнообразной практики, как в других университетах.

– Еще год, и будут работать. Учащиеся сами решили поступать именно на эту программу. А она требует интеллектуальных усилий. – В голосе Вейннобела появились стальные нотки.

– Студенты, например, хотят, чтобы изучение иностранного языка было факультативным, – продолжал Шайтон.

– Неужели? И почему?

– Ну, некоторым язык дается с трудом. А они хотят уделять время новым, более важным вещам. Теориям. Литературным, политическим.

– Я всегда говорю: нельзя хорошо знать свой язык, если не понимаешь, как устроен другой.

– На это можно возразить, – откликнулся Шайтон, – что ни один студент не способен успевать все.

– Принимаю и из этого исхожу. Но некоторые моменты, на мой взгляд, имеют решающее значение для понимания того, как мы мыслим, а остальное – уже производные. И та же теория литературы бессмысленна, если вы не владеете более чем одной грамматикой и более чем одним синтаксисом.

– Грамматика – проявление элитарности, грамматика – инструмент управления.

– Вздор.

– Вице-канцлер, я привел вам слова с одного из плакатов.

– Грамматика элитарна? Не путайте ее с оксфордским произношением.

– Да я же говорю, это с плакатов.

– Вероятно, – заметил Ходжкисс, – студентам придется специально разъяснить важность изучения языков.

– Но ведь всем – и студентам в первую очередь – это и так очевидно! Более того, интересно и понятно, – недоумевал Вейннобел.

– Вы – перфекционист, – покачал головой Ходжкисс.

– Перфекционист-прикладник, – возразил Вейннобел.

– Вот и надо донести до студентов прикладную пользу изучения языков. И я тут совершенно не спорю.

– Особенно раздражены студенты-филологи. Считают, что на языки только тратят время впустую, – заметил Шайтон. – Говорят, мол, опять в школу пришли.

– Вся жизнь – школа.

– А языки, – решил примирить всех Ходжкисс, – штука весьма практическая.

– Я за студентов не заступаюсь, – упрямо продолжал Шайтон, – и понимаю ваши доводы. Передаю, что мне говорят. А говорят многие. Мне поручили это вам передать.

– Весьма прискорбно, – отчеканил Вейннобел.

Начавшийся бодро разговор заканчивался безрадостно.

Штаб-квартира у Антиуниверситета была: два автоприцепа и дом на колесах, припаркованные на так называемой Гриффин-стрит. То был ряд пустующих домиков для рабочих на краю некогда располагавшегося здесь поместья Лонг-Ройстон. Парк в этом месте постепенно переходил в пустошь. По инициативе университета, при появлении свободных средств, домики ремонтировали и отводили под жилье выпускникам. Двое, Грег Тод и Вальтраут Росс, политолог и антрополог, уже так жили.

Дом на колесах принадлежал Авраму Сниткину, странствующему этнометодологу. Сниткин объяснил Тоду и Росс, что работает над фундаментальным исследованием судебных процедур в Великобритании, что, в общем, было правдой. Тод и Росс полагали, что одновременно он изучает и их. Но им было все равно. Этнометодология подразумевала изучение мира изучаемого объекта изнутри, таким, каков он есть. Почему бы и нет?

Один из прицепов был запряжен лошадью – настоящий цыганский обоз с высокими ступеньками и занавешенными окнами. В нем жила Дебора Риттер, в университете – да и вообще где-либо – не числившаяся, хотя некогда, то тут, то там, она изучала и сравнительное религиоведение, и антропологию, и фольклор, и психологию. Другой автофургон имел овальную, яйцевидную форму (и, как яйцо, когда-то был белым) и держался на подпорках. Прицеплен он был к вездеходу. Здесь обосновался Джонти Сёртиз. Он был старше остальных, успел пожить в Хайт-Эшбери[26], смутьянил со студентами Нантера[27], был вхож в копенгагенские коммуны и поддерживал связь с берлинской «Коммуной I». Прицепы стояли сразу за оградой старого парка. Формально они не находились на территории университета. Лошадь Деборы по кличке Вивасват, плотная, смирная, серо-пепельная, с неухоженной гривой, паслась на длинной привязи. Дебора и Джонти Сёртиз были вроде как парой: оба крупные и улыбчивые, со струящимися по плечам рыжевато-золотистыми волосами. Он также был обладателем прекрасных рыже-золотых усов, носил темные рубашки, расшитые языками пламени и розами, короткие, до пупка. На Деборе всегда была индийская шелковая туника поверх длинной юбки. Ходила она босиком, лоб был перевязан разноцветной тканой лентой. Тод и Росс одевались в джинсы и футболки с разными лозунгами и рожицами. Антиуниверситет создавался в пяти пустующих домах на Гриффин-стрит. Столы – из досок, положенных на ножки-кирпичи. Стрекотали пишущие машинки. На кухне в огромных котлах у Деборы варились бобы, рис, зелень и стружки кожицы помидоров. Там же – неизменная кастрюля с кашей.

Подчиняясь таинственному закону синхронистичности событий, представители ядра Антиуниверситета разослали приглашения преподавателям и студентам одновременно с тем, как вице-канцлер отправил информационные письма по поводу конференции «Тело и мысль». Грег Тод написал разочарованным идеалистам из Лондонской школы экономики и Эссекса, Вальтраут Росс – студенческим трибунам в Европе, а Дебора Риттер – представителям коммун, больниц, художественных училищ. Еду и постельное белье приносите с собой! Мы создадим свободное пространство для самовыражения, где не будет искусственных ограничений. В ожидании ответов расписывали прицепы. На цыганском обозе выросли серебристые и хвойно-зеленые деревья, украшенные золотыми и серебряными плодами, пунцовыми гранатами. Яйцеобразный автофургон разрисовали лентами и конусами, змеями и лесенками, лианами и вьюнами – дюйм за дюймом, оранжевыми, броско-розовыми, голубыми и всех оттенков зеленого. Целый вечер спорили, правильно ли предлагать темы возможных курсов потенциальным преподавателям, и решили, что нет. Если по какой-то случайности все решат читать один и тот же курс, то это лишь докажет его насущность и непреходящую важность. Были напечатаны листовки: приходите и поделитесь своими знаниями, глубокими или нет. Изучать можно все: от космологии до конфитюра, от так называемого безумия до вегетарианской кулинарии, от мантр до вооруженного сопротивления, от смерти капитализма до выращивания душистого горошка. Мир многогранен, и Антиуниверситет вторит ему. Мы можем разъяснить Карла Маркса, наставить на проложенный Мао путь, погадать по ладони или приоткрыть тайны Таро. Вся человеческая жизнь здесь, и если еще не сейчас, то в скором будущем. Все – к нам (и захватите еду, постельное белье, музыку, искусство).

Однажды поздно вечером Росс, Тод и Дебора Риттер сидели на кухне, курили, жгли благовония, резали лук и обсуждали закат буржуазной государственности и преображение пролетариата. Дебора напевала, раздражая говорившего в этот момент Грега Тода. В парке между деревьями появилась женская фигура. Темная, тяжелая, высокая – она двигалась со стороны университета. Стремительно и неуклюже. Вальтраут Росс выглянула в окно. Сама она была миниатюрная, худенькая, одевалась в обтягивающие черные свитеры и лосины – ни дать ни взять балерина на отдыхе. К крупным и грузным женщинам относилась с пренебрежением.

– Толстушка какая-то, – обронила она.

– Кто-то из знакомых?

– Кажется. Но не могу понять кто. С собаками. Толстые колли у толстой хозяйки.

– Толстая белая дама, ее не любит никто[28], – не удержалась от цитаты Дебора.

– Ну почему? – отозвался Грег.