Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 19)
Мира извинилась впервые. А Люси смотрела на него со слезами на глазах, и открывала рот, и облизывала губы, но ни звука.
И он сказал ей:
– Знай же, что добро и зло в мире равны. Знай, что зло не второстепенно. Оно – сила, оно может победить. Знай, что сама по себе ты не зло, но ты – поле битвы, где оно может сражаться и победить.
Или нечто в этом духе. Как-то плосковато выглядит, когда записываешь. Но атмосфера была наэлектризована. У Люси потекли слезы. У меня и у самого (записываю как клиницист). Его воздействие на группу можно обозначить словом «харизма». Кажется, я хотел бы написать о харизме статью. Вы, наверное, о чем-то подобном уже писали.
А я нет.
Так вот, Элвет, как я уже сказал, занялся я его историей. И нашел самородки чистого золота. Однажды он обмолвился, что в Ньюкасле его лечил некто Сэм Краббе. Мне же удалось заполучить истории болезни всех пациентов этого почтенного врачевателя – с большим трудом, но подробности опускаю. И в конце концов я нашел его историю, а все благодаря скрупулезным перекрестным ссылкам старого Краббе.
Его имя при рождении – Джошуа Маковен. Родился в Дарлингтоне в 1928 году. Отец, Джозеф Маковен, был учителем начальной школы и методистским проповедником. Повешен в тюрьме Дарема в 1939 году (май) за убийство жены Нелли и шестилетней дочери Руфи.
В записях Краббе говорится, что он утверждал, будто видел ангела и тот велел ему задушить своих родных, чтобы они не дожили до грядущей катастрофы. Похоже (записи Краббе неточны), сравнивал себя с Авраамом, приносящим в жертву Исаака, и с Иеффаем, пожертвовавшим дочерью. Невменяемым признать себя отказался. Это только основные сведения. Больше Краббе ничего не сообщает, хотя, наверное, если бы я порылся в архивах местных газет, нашлось бы что-то еще. В имеющихся у меня записях Краббе не дает никаких указаний на то, каким был Джозеф Маковен и что говорил о нем Джошуа, если вообще говорил.
Во время войны, по словам Краббе, Джошуа жил в «эвакуации» с «тетушкой» по имени Анджела Агниц. Затем служба в качестве летчика, инвалидность по какому-то заболеванию, из-за которого он пролежал в больнице около двух лет, но точных данных тут нет. В 1950-х поступил на богословский факультет в Дареме, но бросил учебу снова из-за болезни. По словам Краббе, он по-прежнему чувствует призвание к священнослужению. Читает, как я уже говорил, Блаженного Августина и Кьеркегора. Говорит, что всегда был «странником» (бродягой) и предпочитает жить в бедности. Я не знаю, сообщать ему или нет, что я узнал все то, что он решительно отказался мне поведать.
Дело, Элвет, вот в чем:
Сказать по правде, такого доброго и беззлобного человека я в жизни не встречал. В том вихре, понятном и объяснимом, который бушует внутри его, таится какая-то настоящая мудрость. Я не знаю, что делать дальше, но если и есть человек, которому я хотел бы помочь, которого хотел бы поддержать, то это он. И вот мы возвращаемся в начало. Невозможно относиться ко всем пациентам одинаково. И этот как-то по-особому светится.
Отсюда, разумеется, и его интерес к судьбе Люси Нигби и произошедшей бойне. Ее приезд совпал с возобновившимся у него бредово-галлюцинаторным поведением. Так ведь и должно быть, если учесть, что он знал ее историю (о которой писали газеты) и она проникла в его сознание.
Может быть, и ему, и ей квакерское терапевтическое общество пошло бы на пользу. Как там идут дела?
VI
Университетский городок пошел сыпью из плакатов и клеящихся листовок всех размеров, цветов и видов. Небольшие квадратные и белые обычно содержали пространные послания:
Эти и подобные им были отпечатаны петитом под общим заголовком «Предварительное пред-издание Антиуниверситета Пустошей» и расклеены на стенах, столбах, досках, щитах в виде анжуйских крестов, полей для классиков и крестиков-ноликов. На окнах, ветвях деревьев, штангах футбольных ворот и мусорных баках красовались длинные полиэтиленовые ленты ядовито-розовых, ярко-салатовых и бананово-желтых цветов.
Были и рисунки – листы прикреплялись к трибунам и кафедрам – с аляповатыми цветами, обнаженными телами, извергающимися вулканами.
Между университетскими башнями валялись листовки.
Пришлось Вейннобелу и Ходжкиссу встретиться и посовещаться. В осеннем воздухе едва ощущалось дыхание заморозков, и лужайка за окном вице-канцлера уже слегка похрустывала. К Ходжкиссу он прикипел: оба были людьми рассудительными и немногословными. Налил кофе из серебряного кофейника в стиле баухаус. Ему нравились его форма и кривизна струящегося кофе на фоне бескомпромиссного Мондриана. Минималистичные изящества сложной цивилизации.
– Откуда все это, Винсент, как вы думаете?
– Не знаю. Антиуниверситет, как я понял, нигде конкретно не располагается. И кто им руководит или будет руководить – неизвестно.
– Своих людей у вас там нет?
– Нет. И я не думаю, что здесь замешан студенческий профсоюз. Сегодня чуть позже встретимся с Ником Шайтоном. От него я пока ничего не слышал.
– Удивительно, как меня выбило из колеи личное упоминание в списке мишеней.
– Но вы же там не один, вы – в одном ряду с Иисусом и Буддой.
– Да, и шпинатом. Что ж, пожалуй, невелика беда.
Северо-Йоркширский университет первой волной студенческих бунтов затронут почти не был. Вейннобел и Ходжкисс пришли к неожиданному мнению, что в требованиях студентов о представительстве в руководящих органах есть здравое зерно, и, соответственно, пригласили туда Ника Шайтона, председателя профсоюза, и еще одного его члена. На заседаниях оба присутствовали весьма спорадически.
– Если все это идет откуда-то извне, – размышлял Ходжкисс, – то чем закончится, непонятно.
– Думаю, нам не стоит их провоцировать. Листовки и плакаты трогать не будем. Им в конце концов придется лепить новые поверх старых. Законов ведь никто не нарушает. Университеты должны стоять на страже свобод.
– А эти их таблетки?
– Там не уточняется, о каких таблетках речь.
– Ну точно не о витаминах.
– Кое-что из написанного, – спокойно продолжал Вейннобел, наливая еще кофе, – весьма остроумно.
И он перевел разговор на тему конференции «Тело и мысль», теперь запланированную на лето 1969-го, самое окончание нынешнего учебного года.
– Приятная новость: получил письма и от Эйхенбаума, и от Пински, и оба приглашение приняли. Рабочее название доклада Эйхенбаума – «Идея врожденности и ее роль в теории научения». Пински же вчерне набросал следующее: «Искусственный интеллект и когнитивная психология: порядок из шума».
– Студенты, как известно, выступают против обоих.
– Правда?
– В Америке в Эйхенбаума кидались тухлыми яйцами и гнилыми фруктами. А Пински в Париже заглушали криками в мегафоны.
– Университет – это цитадель свободы слова. И каждый должен иметь возможность высказаться,
– Согласен. Проявим благодушие.
– Главное – не провоцировать.
– Да-да, конечно. И с Ником Шайтоном обо всем этом поговорим спокойно и тактично.
Вейннобел подлил еще кофе.
– А вы, Винсент, планируете выступить с докладом?
– Сгодится ли что-нибудь вроде «Витгенштейн и коварные чары математики»? Попробую объединить логику, философию языка, мысли Кантора о бесконечности, Витгенштейна – о Фрейде…