Антония Байетт – Та, которая свистит (страница 18)
– Пока не выходите, – сказал Лук.
У него было дурное предчувствие насчет того, что скрывается за этой незапертой дверью. Он выбрался из машины и вошел внутрь.
Он споткнулся на ступеньках, исхоженных и выщербленных. Задняя дверь вела прямо на кухню с маленькими глубокими окнами, тяжелыми балками и побеленными стенами, сейчас забрызганными и измазанными пятнами крови. Лук принюхался: запах насилия. Тишина. Собственными ребрами он чувствовал, что где-то в доме кто-то дышит, превозмогая боль. Сквозь неровные оконные стекла пробивался серый свет. Ступая по-воровски мягко, он пересек кухню и оказался в длинном, вымощенном камнем коридоре. На камнях блестели кровавые брызги, еще влажные в центре и запекшиеся по краям. Камни вытоптаны многими поколениями предыдущих хозяев. Лук легко переступил порог, отделявший помещения для прислуги от коридора, и оказался в квадратной прихожей высотой в два этажа, также вымощенной серым камнем, но освещенной витражами, которые располагались рядом и над низкой тяжелой дверью, так что среди пятен крови проступали лужицы фиолетового, янтарного и зеленого света. Прислушался. Теперь дыхание он слышал. И ощущал телесное присутствие.
Широкая лестница с невысокими ступенями вела на площадку с перилами. Наверху Лук обнаружил всех троих детей – Карлу, Эллис и Энни. На них были пижамы из искусственного трикотажа с рисунком в виде белых барашков и белых маргариток на небесно-голубом фоне. Все были перепачканы кровью, а у самой маленькой, Энни, кровь пропитала всю одежду. Карла и Эллис сидели спиной к обшитой панелями стене. Карле было восемь, Эллис – пять. Обе, как и Ганнер, белокурые. Энни лежала у них на коленях, вместо лица кровавая маска. Светлые волосы в красных пятнах, ноготки потемнели от крови. Все трое тяжело дышали. Карла и Эллис уставились на Лука потрясенными, пустыми голубыми глазами. Карла ручонкой сжимала плечо Энни: пальцы побелели от напряжения. Лук спросил, где телефон. Они смотрели на него, дрожали, не отвечали. Он нагнулся и прислушался к их дыханию, сбежал вниз по лестнице и нашел нечто вроде кабинета: кресло опрокинуто, трубка телефона снята, гудки. Набрал 999, номер службы спасения, и объяснил, где находится он, где дети, где Ганнер. Вернулся к детям, снова прислушался к их дыханию: у Энни оно было учащенным и слабым. Нашел в спальне одеяла и накинул им на дрожащие плечи. Подумал, не выйти ли к Маркусу и Люси, но решил, что не надо. Присел рядом с детьми: у Карлы и Эллис поранена кожа на голове, у Энни, кажется, что-то посерьезнее.
Лук уставился на витраж. В левом окне был изображен человек с мечом в темной долине между остроконечными пиками. С темного неба на него спускался саблезубый демон, рогатый, когтистый, с копытами и кожистыми крыльями. Справа, под голубым небом, человек в шлеме, похожем на увеличенную раковину улитки, плыл по сине-фиолетовой реке к золотой стене замка, из щелей которой немного неуклюже торчали несколько длинных труб из золотой бронзы. Над дверью висели четыре круглых светильника, расположенные в виде четырехлистного клевера и изображающих времена года. По зеленой лужайке скакал ягненок. Полосатая пчела летела от подсолнуха к шестиугольным сотам на синевато-сером фоне. На густо-золотом фоне красовался спиралевидный початок кукурузы. Стоял падуб в снегу, с багряными ягодками и изумрудными листьями, а рядом горел костер, алые языки пламени вздымаются вверх шпилем.
До него донеслись сирены и гудки подъехавших машин: полиция и «скорая помощь». Вошли в дом, собрали детей и увезли обмыть, зашить, осмотреть изнутри и снаружи. Забрали из детской окровавленные грабли, а из курятника – окровавленный совок. Ганнера унесли на носилках, тут же покрывшихся алыми пятнами. Увезли и Люси, всклокоченную и сжавшую губы. Обошли всю ферму, измеряя, записывая, фиксируя пятна крови, поломки. Опросили Лука, Жаклин и Маркуса: в будущей истории о произошедшем найдется место и их хладнокровию, и их потрясению.
Наконец можно и выдохнуть, подумал Лук, и теперь-то уж с насилием покончено. Увы. То была лишь передышка. Главному только предстояло произойти.
Человек, которого звали Джош Агниц, был одним из немногих обитателей лечебницы «Седар маунт», кто читал местные газеты, которые приносили в Комнату общения. Он сидел в скользком коричневатом кресле и читал в «Калверли пост» рассказ о событиях в Дан-Вейл-Холле. В газете сообщалось, что на семью было совершено жестокое нападение. Мистер Нигби и трое детей получили серьезные повреждения. Все они находятся в больнице, как и миссис Нигби, которая страдает от сильного потрясения. Полиция ведет расследование. Ждут, пока дети достаточно окрепнут, чтобы оказать содействие. Пока больше никого не опрашивали. Имелась фотография Дан-Вейл-Холла, мирно расположившегося в болотистой местности. Фотографий самих Нигби не было.
Новоприбывшая сидела на стуле, сложив руки на коленях. Она ни с кем не разговаривала и ни на что не смотрела. У персонала лечебницы было принято называть пациентов запросто по имени и прибавлять «дорогая» и «дорогой». Новоприбывшей была дорогая Люси. Лицо у нее было округлое, щеки розовые и обветренные, глаза немного запавшие. Волосы растрепались, но Джош подумал, что обычно она их так не носит. В прядях запеклась кровь. Кровь стекала по мягким круглым щекам в уголки рта. Кровь пропитала голубую рубашку и капала на сдвинутые колени. В прежние времена он считал затейливую реалистичность капель и струек доказательством подлинности. Теперь же знал, что крови нет, что прихотливый узор струек, мелкие подробности этого узора ровно ни о чем не говорят.
Надо побеседовать с дорогой Люси, но руки и колени у него дрожали. Старые образы нахлынули на него. Он знал их, как знал и то, что пелена крови, застилавшая сетчатку, милосердно их закрывала. Но все равно был взвинчен. Сможет ли выстоять? Он молил о силе. Кровь становилась все краснее и текла все быстрее.
Подошла медсестра:
– Чашечку чая, Джош? Вы как не в своей тарелке.
Вся в красной дымке.
– Та женщина.
– У нее шок. Много чего пережила.
– А вы правы, мне нехорошо. Кровь ударила в глаза.
Ему нравились шутки, которые мог понять только он, их создатель. Ему нравилось, когда он выражается вроде как образно, а на самом деле точно.
– Чашка чая лечит все недуги, – рассмеялась медсестра.
– Я не люблю чай.
– Ах да. Никак не запомню. Тогда солодовое молоко.
Это он любил. Сладкое, белое. Он вообще был сладкоежкой. Представлял пророка Иезекииля, заглатывающего чрезвычайно сладкие, как мед, свитки.
Положенный ему ларгактил он, как всегда, засунул в тапку. Подходящий момент для разговора с женщиной непременно представится. Нужно только набраться терпения.
Дорогой Элвет!
Я все больше сомневаюсь, нужна ли мне санкция от Вас на то, чтобы испытывать чувства к моим пациентам. Отстраненность врача – глубоко неестественное состояние души, к тому же чреватое дурными последствиями. Да, она пригодилась мне в первые дни (и ночи) в отделении скорой помощи, среди всей этой поруганной плоти и диких и безнадежных дармоедов. То было средство выживания. Но вот оно переносится в психиатрию. Мы обещаем нашим пациентам человеческий контакт, человеческое тепло, а подсовываем им расчетливый симулякр, без плоти, без крови, без любви, без желания. И это не просто хороший тон врача. Примитивное представление о равноправии и справедливости. Все пациенты имеют право на мое внимание, но мне-то не все одинаково интересны! А честность в отношениях с миром – пустой звук? Или нет?
Так или иначе, это предисловие – повод рассказать, что недавно я потратил немало времени на изучение истории болезни Джоша Агница, о котором уже рассказывал. У него случилось нечто вроде рецидива. Он снова начал видеть что-то и слышать голоса. В течение трех дней он яростно спорил будто с целым судом инквизиции. И я очень пожалел, что скован профессиональной этикой. Я уверен, что во всех этих разговорах о свете и тьме, пятнах и подтеках, эонах и близнецах, зубах и когтях, о которых он все время твердит, есть какой-то смысл, надо только прислушаться. Пришлось поместить его в одиночку. Он не спал, но не спали и все остальные. Чтобы начать улавливать смысл, сценарий, нужно слушать несколько дней. Много просто ругани, болтовни. Ну, так кажется. Откуда мне знать?
Как бы там ни было, он успокоился. Мне велено, сказал он, быть спокойным. Поэтому я рискнул и позвал его обратно в терапевтическую группу. Похоже, группа идет ему на пользу, поддерживает.
У нас появилась новая участница, женщина лет тридцати, которая пришла к нам после яростной стычки с мужем (он сейчас в больнице). Она спокойная – можно сказать, абсолютно молчаливая. Чуть не зарезала мужа совком из нержавеющей стали. Он с ней руки распускал. У них трое детей, все во время роковой схватки пострадали. Самая младшая, похоже, останется без глаза. Сейчас они находятся под присмотром. Муж утверждает, что жена без видимого повода напала на него и детей с граблями. Говорит, просто взбесилась. Полиция ломает голову, потому что одна из двух старших дочерей эту версию подтверждает, а другая столь же уверенно сообщает, что это отец ударил мать граблями, а она уже потом их схватила. То же самое с ранениями. Одна говорит, что это сделал отец, другая – что мать. Люси же молчит. С момента происшествия рта не открыла. Ни слова. Очень послушная. Ее обвинили в нанесении телесных повреждений и поместили в «Седар маунт» до суда. Она согласилась войти в группу – по крайней мере, ее направили, а она не возражала. Другая женщина – особа вздорная – попыталась ее разговорить. Обвиняла в том, что она филонит и т. д. и т. п., – просто пыталась верховодить и затеять свару. Люси сидела с отсутствующим видом. Кажется, не понимала, где находится. Вздорщица (ее зовут Мира) обратилась к Агницу – как обычно – со словами: разве он не согласен, что поговорить полезно? Он же произнес – насколько я помню, ибо я не решаюсь записывать, что они говорят, чтобы не получить статус ангела-стенографиста, – так вот, он сказал: «Есть другие миры, они просторнее, и смысла в них столько, что словами не выразить. Ты слышишь порывы злого ветра, чувствуешь запах снега, видишь кровь, а обычная речь, как чешуйки мертвой кожи, сыплется с головы к твоим ногам. Для нее твои увещевания – что шелест мертвых листьев. Твои слова могут иметь силу здесь, но не там, где сейчас она. Прислушайся к ее молчанию».