Антония Айрис – Дети теней. Торт или ботинки (страница 5)

И вышла.

Тяжелая дверь хлопнула, отрезая библиотечную тишину от шума большой перемены.

Лея осталась одна. В пятне света, где только что сидела Далия, в воздухе всё еще висела одна крошечная, угасающая красная искра.

Лея протянула руку. Искра коснулась её пальца и ужалила. Больно. По-настоящему.

Лея сунула палец в рот, остужая ожог.

– Ты не ненавидишь песню, – прошептала она пустоте. – Ты ненавидишь то, что обязана под неё танцевать.

Она поправила лямку рюкзака. Температура внутри выровнялась до привычных, рабочих 37.0.

Пора было возвращаться. Урок «Социальной Эффективности» начинался через три минуты, и учителю не понравится, если пустое место на задней парте будет пустовать слишком демонстративно.

Урок «Социальной Эффективности»

Лея вышла из библиотеки, когда коридор уже начал пустеть.

Она знала эту школу лучше, чем собственную ладонь. Школа номер 4 открылась двенадцать лет назад – в тот самый год, когда родилась Лея. Мама шутила (когда еще умела шутить), что Лея научилась ходить между рядами в актовом зале, а читать – по расписанию уроков в учительской.

Лея знала, что третья ступенька на парадной лестнице скрипит, если наступить на левый край. Она знала, что в вентиляции на втором этаже живет семья летучих мышей, которых уборщики считают "просто сквозняком". Она знала, где прятаться, когда мир становится слишком громким.

Лея свернула к кабинету литературы. Ей не нужно было туда, но ноги сами вели. Это был её ритуал – убедиться, что единственный реальный человек в этом здании всё еще существует.

Дверь была приоткрыта.

У доски стояла Эмилия.

Мама была маленькой, хрупкой, с резким каре темных волос, которые она подстригала сама, стоя перед зеркалом в ванной. Её карие глаза, обычно уставшие дома, сейчас горели холодным, суровым огнем.

Она была совсем не похожа на Лею. Лея была высокой для своего возраста, светлой, «прозрачной» – копия отца, Виктора. Того самого Виктора, чьи старые письма Лея иногда доставала из коробки под кроватью, пытаясь найти в них доказательства любви. Там было написано «Люблю», но почерк был чужим.

Лея знала правду, которую боялась произнести даже мысленно: она была не плодом любви, а побочным продуктом выживания. Мама не любила отца. И, глядя на Лею, она каждый день видела его черты.

Перед Эмилией стоял высокий парень из выпускного класса. Сын застройщика.

– Это несправедливо, – гудел он. – У меня «C»? Серьезно? Мой отец – спонсор нового спортзала!

– Ваш отец может построить хоть космодром, Карл, – голос Эмилии был тихим, но твердым. Она выпрямилась, и, несмотря на свой маленький рост, казалась выше этого верзилы. – Но литература существует не для того, чтобы вас развлекать. А для того, чтобы вы научились думать. Думать больно. Но полезно. Оценка остается прежней.

Лея смотрела на неё с восхищением. Мама была воином. Она боролась за мозги чужих детей, вытаскивая их из болота «V-Life». Она была великой.

Но не для Леи.

Дома этот огонь гас. Дома мама превращалась в тень, которая молча готовила ужин и проверяла тетради до полуночи. Лея помнила, как однажды, года два назад, попыталась обнять её, уткнуться носом в этот колючий серый кардиган. Мама тогда мягко, но решительно отстранила её.

«Лея, пожалуйста. Без лишней сентиментальности. Это отнимает силы».

Сентиментальность. Так она называла любовь.

Парень выскочил из класса, хлопнув дверью. Он прошел мимо Леи, даже не заметив её.

Лея осталась стоять в проеме. Ей хотелось войти. Сказать: «Я здесь. Я твоя дочь. Посмотри на меня так же, как ты смотришь на них – с интересом, с требовательностью».

Но она знала: у мамы нет на неё ресурса. Весь ресурс уходил на Карлов, Марков и Эрик. Лея не имела права просить. Она и на жизнь-то права не имела, просто так получилось.

Эмилия вдруг потерла виски, словно у неё заболела голова, и бросила быстрый взгляд на дверь. Её темные глаза скользнули по фигуре Леи… и вернулись к тетрадям. Не увидела. Или не захотела увидеть.

Лея стояла. Ей хотелось войти. Подойти к маме, обнять её, растопить этот серый туман. Сказать: «Ты права. Ты самая крутая».

Но она знала правила. На работе мама – не мама. Она – «Госпожа Нордстрем». Учитель с низким рейтингом, на которую и так косо смотрят коллеги. Если увидят, что её дочь (потенциально бесцветная, странная) околачивается рядом, это снимет с мамы еще баллы.

«Не мешай, – сказала себе Лея. – Просто смотри».

Она послала маме мысленный луч тепла. Эмилия вдруг вздрогнула, потерла плечи, словно почувствовала сквозняк, и на секунду обернулась к двери. Её взгляд скользнул по Лее… и прошел мимо.

Лея вздохнула. 37.0. Стабильно.

Она поправила рюкзак и побежала на третий этаж. Урок «Социальной Эффективности» нельзя было пропускать.

Кабинет 303 выглядел не как класс, а как телестудия. Вместо парт – мягкие пуфы. Вместо доски – огромный сенсорный экран. Окна были зашторены, чтобы свет был «контролируемым».

Учитель, мистер Вэнс (V2, Теплый), уже стоял в центре круга света.

Он был молодым, энергичным и носил очки без диоптрий, просто для имиджа «интеллектуала». Лея видела, что за его спиной сидит маленькая, юркая Обезьянка Суеты, которая постоянно чесалась.

– Итак, контент-мейкеры! – хлопнул в ладоши мистер Вэнс. – Тема урока: «Искусство Крючка». Или как заставить их остановиться, когда они скроллят ленту.

Он щелкнул кликером. На экране загорелась надпись: ВНИМАНИЕ = ВАЛЮТА.

Лея села на самый дальний пуф, в тень фикуса. Она достала блокнот. Она любила учиться, даже если предмет был чушью. Знание – это оружие. Нужно знать, как враг строит свои капканы.

– Вы думаете, люди читают ваши посты, потому что вы интересные? – мистер Вэнс улыбнулся. Улыбка была отрепетирована на 100%. – Нет. Вы скучные. Люди читают, потому что вы нажимаете на их болевые точки.

Он вывел на экран схему.

– Техника №1: «Эмоциональные Качели».

– Записываем, – скомандовал он. – Никогда не давайте ровную эмоцию. Это смерть охвата. Сначала дайте Боль, потом Надежду.

Пример: «Я думала, что это конец… (Пауза, фото с одной слезой). Но потом я нашла ЭТО…»

Лея скривилась. Она видела эту схему каждый день. Это был механизм, по которому работали Стражи: сначала пугали исчезновением, потом давали надежду через рейтинг.

– Техника №2: «Уязвимость на продажу».

Мистер Вэнс понизил голос, сделал «доверительное» лицо.

– Сейчас в тренде искренность. Но не настоящая искренность, боже упаси! Настоящая искренность – это сопли, грязь и скука. Нам нужна Стерильная Уязвимость.

Он подошел к девочке в первом ряду.

– Покажи нам, как ты грустишь, Кэт.

Кэт (пухленькая, с розовыми волосами) надула губы и опустила глаза.

– Нет! – рявкнул Вэнс. – Это не грусть, это обиженный хомяк. Грусть должна быть красивой! Свет должен падать под углом 45 градусов, чтобы слеза блестела, но нос не краснел. Красный нос не лайкают!

Класс засмеялся. Лея записала в блокнот: «Искренность = товар. Если есть изъян – это брак».

– И наконец, – Вэнс поднял палец, – Техника №3: «Открытая Петля».

– Никогда не говорите всё сразу. Оборвите историю на самом интересном месте. Заставьте их мучиться. Заставьте их ждать. Человеческий мозг не выносит незавершенности. Он будет возвращаться к вам, как собака за костью.

Лея посмотрела на класс. Тридцать детей сидели, открыв рты. Они впитывали эти правила, как святое писание. Они учились быть не людьми, а машинами по производству дофамина.

Рядом с Леей сидел мальчик, Томас. Он был тихим, из «Тусклых». Он пытался записать схему «Идеальной Слёзы», но у него дрожали руки. Его телефон упал.

Мистер Вэнс заметил.

– Томас, – вздохнул он. – Ты уронил свой инструмент. Это минус 10 баллов к карме класса. Ты никогда не станешь Ярким, если будешь таким неуклюжим.

Томас покраснел так сильно, что казалось, у него пойдет кровь носом. Над его головой сгустилось Фиолетовое Облако Стыда.

Класс захихикал.

Лея почувствовала укол в сердце. Она знала это чувство. Когда ты хочешь исчезнуть, провалиться сквозь пол.