Антония Айрис – Дети теней. Торт или ботинки (страница 20)
От сферы веяло могильным холодом. Температура воздуха вокруг парты упала градусов на пять.
Мира не отшатнулась. Она поправила очки указательным пальцем и наклонилась так низко, что её нос почти коснулся стекла.
– Любопытно, – прошептала она. – Это не стекло. Коэффициент преломления неправильный. Свет в ней… вязнет.
– Я нашла это на площади, – сказала Лея, стараясь не шевелить губами. – У сумасшедшей Марты. Той, которую забрали Санитары. Она кричала, что видела, как исчез мальчик. А потом это выпало у неё из кармана.
Мира подняла глаза на Лею.
– Исчез? – переспросила она. – Ты имеешь в виду… стерся?
– Да.
Мира достала из пенала металлический циркуль. Она осторожно, самым кончиком иглы, коснулась поверхности сферы.
Сфера отозвалась.
Внутри серого вихря вспыхнула искра – тусклая, болезненно-синяя. Раздался звук – тихий, на грани слышимости. Как будто кто-то провел мокрым пальцем по краю бокала.
Голос был тонким, детским. Искаженным, как на старой пленке.
Лея вздрогнула и схватила Миру за руку, останавливая.
– Ты слышала?
Мира побледнела. Её веснушки стали ярче на белой коже.
– Это акустическая аномалия, – быстро сказала она, но её голос дрожал. – Или… запись.
– Это не запись, Мира. Это
Лея накрыла сферу ладонью, чтобы заглушить свечение. Холод прожег руку, но этот холод был ей знаком. Это был холод Теневого мира.
– Я думаю, это память, – сказала Лея. – Марта видела, как его забрали. И этот момент… он застрял. Превратился в это.
Мира смотрела на сферу с ужасом и восторгом.
– Если это память, – прошептала она, – то это материальная субстанция. Значит, эмоции имеют массу. Значит, закон сохранения энергии работает и для души. Если кто-то исчезает, он не пропадает бесследно. Он превращается… вот в это.
Она посмотрела на Лею новым взглядом. В этом взгляде было уважение.
– Ты понимаешь, что у нас в руках? – спросила Мира.
– Улика? – предположила Лея.
– Хуже, – усмехнулась Мира нервно. – Это Флешка. Жесткий диск. Если мы поймем, как её «прочитать», мы узнаем, куда деваются исчезнувшие.
В этот момент дверь класса распахнулась.
На пороге стояла Завуч. Её взгляд – сканер штрих-кодов – прошелся по классу и остановился на задней парте.
Лея мгновенно смахнула сферу обратно в рюкзак. Мира накрыла место, где она лежала, раскрытым учебником.
– Нордстрем! Коваль! – рявкнула Завуч. – К директору. С вещами.
Класс затих. Саша уронил свою башню из ластиков.
– Нас отчисляют? – одними губами спросила Лея.
– Нет, – Мира быстро сунула циркуль в карман. – Если бы отчисляли, прислали бы охрану. Нас
Она встала, застегнула пуговицу на блузке под самое горло и поправила очки.
– Пошли, – сказала Мира. – И помни: мы ничего не видели, ничего не знаем, мы просто глупые девочки, которые любят Пушкина.
Лея кивнула. Она чувствовала тяжесть сферы в рюкзаке. Теперь это был не просто камень. Это был голос мальчика, который звал маму.
И Лея не собиралась дать этому голосу замолчать.
Они вышли из класса под конвоем взгляда Завуча. Две маленькие фигурки в коридоре цвета плесени. Одна с огнем внутри, другая с холодной логикой.
И с бомбой в рюкзаке.
ОШИБКА В КОДЕ
Коридор, ведущий к кабинету Директора, был устлан мягким ковром, который глушил шаги. Здесь не пахло сыростью. Здесь пахло деньгами, антистатиком и холодным кофе. Запястье обожгло вибрацией. Лея вздрогнула от неожиданности, но над браслетом уже вспыхнула голограмма с назойливо-радостным смайликом:
[ВНИМАНИЕ: ПУЛЬС 110! ВЫ ВОЛНУЕТЕСЬ?] [Сжуй "CALM-GUM"! Мятная прохлада для твоих нервов. Закажи сейчас и получи +1 балл к спокойствию!]
Лея со злостью смахнула уведомление. Реклама лезла под кожу, пытаясь продать ей её же собственное дыхание.
Завуч открыла дверь и подтолкнула Лею внутрь.
Лея споткнулась, но устояла.
Кабинет был просторным. Панорамное окно выходило на Верхний Город, залитый фальшивым золотым светом.
У стола стояла мама.
Эмилия была в том же сером кардигане. Она стояла, вцепившись руками в спинку стула для посетителей, так сильно, что побелели костяшки. Она казалась маленькой. Меньше, чем обычно.
Директор сидел в кресле. Он не кричал. Он протирал бархатной тряпочкой свое Кольцо.
– Лея, – сказал он мягко. Слишком мягко. – Заходи. Твоя мама как раз рассказывала мне, как старательно она воспитывает в тебе уважение к школьному имуществу.
Лея посмотрела на маму.
Эмилия не обернулась. Её плечи были подняты к ушам – поза человека, ожидающего удара. Над головой мамы висело Плотное Серое Одеяло. Одеяло страха. Оно было мокрым и тяжелым, оно давило ей на шею, пригибая к земле.
– Я не хотела, – сказала Лея. Голос был сухим. – Это вышло… случайно.
– Случайно, – повторил Директор. Он отложил тряпочку. – Лея, ты учишься здесь с первого класса. Твоя мама работает здесь с открытия. Мы – одна семья.
Он сделал паузу.
– Но в семье не должно быть
Эмилия вздрогнула.
– Господин Директор, – голос мамы дрожал. – Она просто ребенок. Это был стресс. Перегрузка. Вы же знаете, тесты – это давление… Я заплачу. Вычтите из моей зарплаты. Я возьму дополнительные часы. Я буду мыть полы в выходные.
Лея почувствовала, как внутри неё всё холодеет.
Мама унижалась. Снова. Как тогда, с папой.
Лея увидела, как из груди мамы, прямо сквозь серую шерсть кофты, тянется тонкая, липкая нить. Она тянулась к Директору. Это была энергия. Мама отдавала свою жизненную силу, свое достоинство, чтобы купить Лее прощение.
Директор улыбнулся. Его аура (Золотая, но с гнилостным оттенком) вспыхнула ярче. Он питался этим унижением.
– Эмилия, – вздохнул он. – Ты же знаешь правила. Твой рейтинг и так пограничный. Неполная семья. Долги. А теперь еще и дочь, которая устраивает диверсии. Родительский комитет уже задает вопросы. «Почему дочь уборщицы учится с нашими детьми?»
– Учителя, – поправила Эмилия шепотом. – Я учитель.
– Это пока, – мягко сказал Директор. – Если Лея продолжит «фонить», мне придется принять меры. Не только к ней. Но и к тебе. Мы не можем рисковать репутацией школы ради… благотворительности.
Он посмотрел на Лею. Его глаза были пустыми, как линзы камер.