Антония Айрис – Дети теней. Торт или ботинки (страница 19)
– То, что ты видишь, – сказала Мира. – Ты – Глаза. Я – Мозг. А Далия… – она кивнула на потолок, где в кабинетах наверху сидели Блестящие. – Далия – это Громкоговоритель. Если мы соединимся, мы сможем перекричать даже сирены.
Лея прижала грифель к бумаге.
Впервые за двенадцать лет она писала не диктант. Она писала протокол реальности.
Урок Молчания продолжался. Но в этом подвале было громче, чем на любой дискотеке «V-Life». Потому что здесь рождались мысли.
ЕВГЕНИЙ, КОТОРЫЙ СЛИШКОМ СТАР
Мира вернулась к своим расчетам, а Лея достала из рюкзака книгу.
Это была не школьная программа. Это был «Граф Монте-Кристо», том первый. Книга была старой, с желтыми страницами, пахнущими ванилью и временем. Мама принесла её из списанного фонда школьной библиотеки.
Лея открыла закладку.
Она не просто читала. Она
В её голове не было места для реальных мальчиков. Реальные мальчики были скучными. Они дергали за косички, пахли чипсами и боялись учителей.
Её героем был Эдмон Дантес. Узник замка Иф. Он был мрачным, таинственным и богатым. Он умел ждать. Лея представляла, что однажды он (или кто-то похожий, может быть, Зорро в черной маске) придет в их коммуналку, взмахнет плащом и скажет:
– Пс-с!
Звук разрушил замок Иф.
Лея подняла глаза.
С соседнего ряда на неё смотрел мальчик. Саша.
Он был из тех, кого учителя называют «гиперактивным». У него на голове был рыжий вихор, который не брала никакая расческа, а руки постоянно что-то крутили. Сейчас он разбирал и собирал шариковую ручку на скорость.
Саша попал в Спецпоток, потому что не мог сидеть смирно дольше трех минут. Его эмоцией была Суета – маленькая, юркая обезьянка, которая прыгала по партам.
Саша подмигнул Лее. Оба глаза сразу. Выглядело так, будто у него нервный тик.
– Эй, – прошептал он громко, на весь класс. – Новенькая. Ты ниче такая. Бледная, как вампир. Мне нравятся вампиры.
Мира, не поднимая головы от тетради, тихо фыркнула.
Саша не унимался. Он подвинул к Лее по полу странную конструкцию, скрученную из проволоки и скрепок. Это было похоже на кривое сердце или на раздавленного паука.
– Это тебе, – гордо заявил Саша. – Я сам скрутил. Хочешь, я тебе портфель донесу? Или… ну… давай дружить организмами?
Лея вжалась в стул.
Ей было двенадцать лет. Она читала Дюма и Пушкина. Она знала, что любовь – это трагедия, дуэли и письма, написанные кровью при свечах. А не проволочный паук от мальчика, который ковыряет в носу.
Саша ждал ответа. Он уже приподнялся со стула, готовый к действию.
Лея запаниковала. Что сказать? «Отстань»? Грубо. Мама учила быть вежливой. «Нет»? Он не поймет.
В голове всплыли строки, которые она учила вчера вечером. Самые красивые. Самые трагичные. Идеальный отказ.
Лея выпрямила спину. Её лицо стало серьезным и печальным, как у Татьяны Лариной.
– Прости, – сказала она торжественно. – Но я другому отдана; я буду век ему верна.
Повисла тишина. Даже мистер Штольц за шторкой из газеты перестал шуршать.
Саша моргнул. Его рот приоткрылся. Обезьянка Суеты за его спиной замерла с бананом в лапе.
– Чего? – спросил Саша. – Кому отдана? В смысле… тебя что, родители продали?
Он оглянулся по сторонам, ища этого таинственного «другого».
– Это кто? – не унимался Саша. – Тот верзила из седьмого «Б»? Или это… – он понизил голос, – кто-то из
Лея покраснела. Пафос момента рассыпался о бетонную стену Сашиного непонимания.
– Нет, – прошептала она. – Это… из книги.
– А-а-а, – протянул Саша, явно разочарованный. – Так он выдуманный. Фух. Я уж думал, у тебя жених есть. Ну так что насчет портфеля?
И тут Мира не выдержала.
Она закрыла лицо ладонью, и её плечи затряслись. Она смеялась. Беззвучно, но так, что очки сползли на самый кончик носа.
– Он не выдуманный, Саша, – сказала Мира, давясь смехом. Она повернулась к мальчику. Её серые глаза блестели от веселья. – Его зовут Евгений. Он очень старый, носит цилиндр и стреляется на дуэлях. Тебе с ним не тягаться. У него рейтинг крутости – классика.
Саша нахмурился, переваривая информацию.
– Евгений… – пробормотал он. – Странное имя. Как у деда. Ну ладно. Если он старый, он скоро откинется. Я подожду.
Он забрал своего проволочного паука и отвернулся, насвистывая.
Лея и Мира переглянулись.
В глазах Миры плясали смешинки.
– «Я буду век ему верна», – шепнула Мира. – Серьезно? Пушкин в подвале?
– Это первое, что пришло в голову, – призналась Лея, чувствуя, как уходит напряжение. – Я просто хотела, чтобы это звучало… окончательно.
– Это звучало эпично, – констатировала Мира. – Ты разбила ему сердце классической литературой. Это новый уровень жестокости, Лея.
Они прыснули.
Смех – тихий, "подпольный" – заполнил серый класс. Лея посмотрела на свою книгу. Граф Монте-Кристо на обложке, казалось, подмигнул ей.
Может, здесь, внизу, нет принцев. Зато здесь есть над чем посмеяться.
СТЕКЛЯННЫЙ ГОЛОС
Смех утих, но воздух между партами изменился. Он стал легче. Плотность одиночества в этом углу снизилась до нуля.
Лея посмотрела на Миру. Девочка с идеальной косой и острым умом. Она знала физику, она смеялась над Онегиным, и она видела, как Лея взорвала камень.
«Если не ей, – подумала Лея, – то кому?»
Она оглянулась на учительский стол. Мистер Штольц перевернул страницу газеты с громким шорохом, похожим на вздох сухой листвы. Саша на соседнем ряду пытался построить башню из ластиков.
Безопасно.
Лея наклонилась к своему рюкзаку. Сердце стукнуло о ребра –
Она нащупала на дне, под сменной обувью, шерстяной носок. Внутри него лежало что-то твердое и ледяное.
Она вытащила сверток и положила на парту, прикрыв учебником истории.
– Что это? – шепнула Мира. Её глаза за стеклами очков сузились. Инстинкт ученого.
Лея развернула шерсть.
На исцарапанной парте лежала Сфера.
Она была размером с крупный грецкий орех. Стекло было мутным, словно запотевшим изнутри. Но в самой глубине, в центре шара, медленно вращался серый вихрь. Он был похож на крошечный торнадо, пойманный в банку.