Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 47)

Льет дождь, и дорогу разглядеть трудно. Они проехали в машине уже сотни километров без определенной цели. «Подальше от Парижа», – сказала она. Никаких других пожеланий, ничего больше. Потом – только молчание. Сидя на соседнем сиденье, рядом с ним, Женевьева вся сникла, съежилась. Она измучена, мелко дрожит, быть может, у нее жар. Стекла запотели. На улице царят тьма и холод, и они уже заползли и внутрь.

Тони печально вздыхает. Он собирался написать историю яркой любви, но увяз посреди промозглой, пропитанной дождем темноты. Должна была быть яркая, искрящаяся пара, а из написанных на машинке строчек рождаются два бесприютных существа. Рука тянется к валику «Ундервуда», хочет вырвать лист, написать нечто иное. Но история уже движется собственным курсом. Это как дерево посадить – ты не сможешь предугадать, в каком направлении вырастут его ветви. Ты можешь захотеть ограничить его и обрезать, но тогда из дерева получится куст. Нет, он не хочет, чтобы его история стала маленьким растеньицем в мелкобуржуазном садике. Он хочет, чтобы она стала такой же запутанной и дикой, как сама жизнь.

Глава 42. Баия-Бланка (Аргентина), 1929 год

Все последние недели Мермоз бегает от журналистов, как от проказы. Прилетев в городок Баия-Бланка, к югу от Буэнос-Айреса, он решает на пару дней остаться. Один знакомый приглашает его на семейный ужин французских колонистов города, и приглашение принимается. Мермоз надевает свой клетчатый костюм-двойку, темно-серый галстук и входит в ресторан с кое-какими претензиями на бистро, где на стене висит полотно с изображением Сены, нежно обнимающей остров Сите. Но он сразу направляется во внутренний дворик, где над грилем с дичью и бифштексами вьется дымок. Его друг Бертран представляет ему супружескую пару, уже много лет живущую в Аргентине, и их дочь Жильберту.

В Жильберте есть нечто, что немедленно приковывает к себе его внимание. Она и не самая красивая из известных ему девушек, и не самая сексуальная, и не самая умная. Ей всего девятнадцать лет, но вид у нее серьезный, пожалуй, даже торжественный. Есть в ней какая-то естественная, без капли притворства элегантность: в ее манере двигаться, улыбаться, молчать. Пока месье Шазот что-то ему рассказывает, он непрестанно кивает, не слишком отчетливо понимая, о чем идет речь. И отмечает нечто странное: в первый раз в жизни его охватило желание остаться с женщиной наедине, и чтобы она не снимала одежду. Ему это кажется очень странным, похожим на расстройство. Быть может, последние месяцы выдались чрезмерно напряженными. Он не понимает ни одного слова общей беседы и чувствует, что потеет. Задается вопросом, не заболел ли он. Малярией, к примеру.

Отсутствие привычки приводит к тому, что Мермоз путает любовь с гриппом. Ему всего двадцать девять, но он чувствует, что пришло время остепениться: после всех своих временных и даже немедленных отношений в спокойствии Жильберты он видит свое будущее – более размеренное будущее, в котором он сможет сосредоточиться на самом для себя важном.

Она взирает на него с нежностью, но без жеманства и закатывания глаз, не пытаясь привлечь внимание, и это еще глубже затягивает Мермоза. И пока месье Шазот говорит и говорит, рассказывает о предпочитаемых им стратегиях в чемпионатах по бриджу во французском казино Баия-Бланка, мадам Шазот не произносит ни слова и поэтому узнает гораздо больше. Пару раз она обводит взглядом участников беседы, и ей все становится ясно.

– Эрнест, – мягко перебивает она своего супруга, – месье Мермоз сейчас вынужден уделить внимание и другим гостям. Почему бы тебе не пригласить его к нам на чай завтра утром, и вы сможете продолжить беседу?

Месье Шазот в глубочайшем изумлении смотрит на супругу. Его жена не любит приглашать людей домой, и тем более странно, что она сейчас делает это по отношению к человеку, с которым только что познакомилась. К тому же это не выглядит осуществимым.

– Но, Маргерит, у месье Мермоза на завтра наверняка уже намечены десятки разных встреч.

– Я отменю их все, месье Шазот. И с большим удовольствием посещу вас завтра.

Лицо Жильберты расцветает улыбкой. А также ее матери и месье Мермоза. И только месье Шазот кажется сбитым с толку тем обстоятельством, что авиатор так живо интересуется бриджем.

Глава 43. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Сидя за письменным столом, сооруженным из пустых цистерн и старой двери, Тони странствует по стране раздумий, пока из глубокого погружения в себя его не выводит рычание, очень похожее на рычание льва. Кто-то из летчиков рассказывал, что ему приходилось видеть львов за Вилья-Сиснерос. На мгновенье он рисует себе картину: вот он распахивает дверь барака, а за ней – девственная, все поглощающая сельва, как в той книжке, что он читал на чердаке в Сен-Морисе в детстве.

Но внезапно его охватывает тревога: если и вправду в Кап-Джуби бродят львы, то что же случится с его газелью? Она вот уже несколько дней как пасется неподалеку от барака, и Тони ставит для нее небольшую емкость с водой. Газель сделалась домашним животным аэродрома, и он, как начальник данного авиационного учреждения, в первый раз выпустил строгий приказ, отпечатанный на пишущей машинке, и прикрепил его кнопками на дверь для всеобщего обозрения: «Категорически запрещается причинять какой-либо вред или пугать газель по имени Нефертити».

Для защиты Нефертити он решает построить загон. Обязательно поговорит с Камалем, чтобы тот раздобыл для этого дела пару рабочих. С облегчением и некоторым разочарованием Тони убеждается в том, что рычание постепенно трансформируется в нечто другое, более приземленное, а скрежет тормозов позволяет предположить, что это всего лишь нетерпеливый автомобиль.

В облаке поднятой пыли из авто выходит офицер испанского форта. Использование автомобиля с шофером для преодоления полусотни шагов, которые отделяют его от ворот форта, кажется абсурдным, но ничего не поделаешь, это требование устава для официального визита.

Несмотря на явное желание замаскировать суть дела милитаристской болтовней, он пришел просить об одолжении: они хотят, чтобы Тони переговорил с вождем одного из племен, с которым сами они договориться никак не могут.

Тони это ничуть не удивляет. Военные приходят в поселения местных с оружием в руках и держат себя отчужденно и высокомерно. К тому же шагу не могут ступить без переводчика. Арабский учить не желают: они же представляют здесь корону, закон, иерархию и не могут опуститься до языка пастухов коз. Тони за эти месяцы озаботился тем, чтобы выучить хоть что-нибудь на их языке, хотя бы несколько фраз, но бедуины благодарны и за это.

Испанцы хотят сообщить местным племенам, что через их территорию пройдет военный конвой с вооруженным эскортом, направляющийся в Ла-Гуэру. И они хотят, чтобы шейх знал, что это не поползновение на их территорию и не нападение, а всего лишь проходящий транспорт, и чтобы шейх велел своим людям не нападать на конвой.

Это горячая картофелина, но отказаться он не может.

Тони вновь, как и пару дней назад, надевает бурнус и берет с собой в качестве переводчика повара. По дороге Камаль говорит, что этот шейх нрава строгого, однако Тони не унывает. Если чему-то он и научился за эти месяцы, так это тому, что если хочешь, чтобы тебя радушно приняли, то работает понятный всем нациям язык – смиренная улыбка.

Когда они доходят до поселения, стоящий на страже туарег, с ног до головы в синем, выходит им навстречу. Они сообщают стражнику о своем намерении переговорить с шейхом, и он просит их подождать. Через какое-то время возвращается и говорит им, что шейх занят.

– Мы подождем.

Тони делает знак Камалю: сядем ждать прямо здесь, в полусотне метров от первого шатра. Кое-кто из стариков и мальчишек, пасущих рядом овец, искоса на них поглядывает. Встречавший их мужчина куда-то исчезает. Проходит довольно много времени, и они замечают, как стражник селения украдкой выглядывает из-за полога одного из шатров, но они не пытаются ни позвать его, ни выразить свое неудовольствие. И продолжают терпеливо ждать.

Проходит еще час, и к ним подходит другой туарег. Между лицевой повязкой и тюрбаном сверкают его черные глаза.

– Досточтимый Абдул Окри примет вас в своем шатре.

Шейх ожидает их, сидя у кальяна, над которым поднимается парок с запахом мяты и гашиша. Тони кладет руку на сердце, поднимает ее к губам, ко лбу, а потом – к небу.

– Салам алейкум.

– Алейкум салам.

Шейх не двигается, но что-то в его взгляде показывает, что ему пришлась по душе та уважительная манера, с какой иностранец поздоровался. Приближенный шейха в знак вежливости протягивает Тони мундштук. В те времена, когда он частенько захаживал в кафе бульвара Сен-Жермен, не раз и не два требовал он от официанта поменять ему бокал, если не находил его безукоризненно чистым. Увидь кто-нибудь из тех официантов, как он принимает мундштук, обсосанный несколькими поколениями бедуинов, не поверил бы собственным глазам.

Тони по очереди с присутствующими с удовольствием курит кальян, хотя гашиш слегка туманит ему голову. Он знает об ошибке, которую совершают европейцы, когда вступают с арабами в переговоры. Ошибка в том, что они сразу же хотят перейти к сути дела и быстро решить вопрос. Их контрагента это раздражает и сразу настраивает на отказ. Любой договор должен иметь подготовительную стадию. Прямая линия, что так созвучна европейскому рационализму, здесь не ведет никуда. Их культура – культура кривой линии. Как полумесяц. Как клинок ятагана.