Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 46)
– Коллено, мне нужно, чтобы ты сделал нечто более полезное, чем просто тащить! Чтобы ты после каждого моего рывка стопорил камнем самолет, чтоб я мог передохнуть.
На несколько сотен метров у них уходит восемь безмерно мучительных часов. Кондоры, бесстрастно глядящие в пропасть, наблюдают за происходящим, словно нотариусы. Когда пилоту и механику удается поставить самолет на самой высокой точке склона и расположить его носом к самой длинной его стороне, уже вечереет. Длины вроде бы теперь должно хватить, но на этой стороне склона есть два уступа. Один метров шести, а другой – еще больше.
– Месье Мермоз, шасси выдержат такие прыжки только если чудом.
– Мы уже стали экспертами по чудесам.
Не могут они об этом думать. Думать – слишком большая роскошь.
– Вперед!
Коллено выглядит ужасно: лицо красное от мороза, кровь из носа застыла в отросшей щетине, одежда изорвана в клочья.
Они понятия не имеют, заведется ли мотор после долгих часов тряски, сопровождавшей втягивание «Лате» в гору. Мермоз поворачивает ключ зажигания, и рычание двигателя сотрясает ущелье, а кондоры в ужасе бросаются в воздух.
– Работает!
Мермоз и Коллено смотрят друг на друга. Мермоз в этот момент чувствует к нему бесконечную привязанность, но ни один из них не говорит ни слова. Все уже сказано, все известно.
– Коллено, мы двигаем домой.
– Да поможет нам Бог.
Когда пилот нажимает на газ и самолет приходит в движение, Коллено закрывает глаза тем немногим, что осталось от его кожаной куртки. Мермоз пускает самолет вниз по склону, и вот перед ними первая складка. Ему нужно быть точным – сделать так, чтобы самолет упал на самый ровный участок скалы. «Лате» резко подпрыгивает, однако шасси не отваливается, и самолет продолжает катиться. Вот и второй уступ: не шесть метров, наверное, все восемь. Мермоз не думает – он всего лишь прыгает, концентрируясь на том, чтобы упасть как можно ровнее. Колеса выдерживают и второй прыжок и продолжают катиться к краю бездонной пропасти. Оказавшись в пустоте, он изо всех сил вытягивает штурвал, и… они не падают – они поднимаются.
Летим!
Летать для Мермоза всегда было чудесным ощущением, но в этот миг полет для него кажется чем-то несказанно высоким. Нет ни холода, ни боли. Машина набирает высоту, и он вытягивает штурвал к самому паху, чтобы нос задрался максимально, ведь прямо перед ними – громадная стена. Но это представляется ему уже каким-то незначительным маневром, почти спортивным. Самолет он ставит вертикально и карабкается в воздухе вверх. Они проходят над вершиной и снова оказываются там, где были три дня назад. Вон он, этот проход между горами, в нескольких сотнях метров над ними. На этот раз ветер не столь силен. Он ждет порыва ветра. Этот порыв не такой мощный, как в первый раз, но вполне достаточный, чтобы подтолкнуть их вверх. Покачивая в воздухе крыльями, они попадают в каменное ущелье. Вылетают с другой его стороны, и яркое солнце рассеивает тени.
Пару минут спустя, как и предсказывал Коллено, трубы лопаются, и отовсюду начинает бежать вода. Мотор глохнет, но, находясь на высоте в три тысячи метров и с горной стеной за спиной, спланировать вниз для Мермоза – проблема небольшая, решается почти играючи.
Он выключает подачу топлива и летит к аэродрому Копиапо, уже различимому на другом конце долины. Закладывает элегантный вираж и сажает самолет так точно, что работники аэродрома даже не догадываются, что это сделано с заглохшим мотором.
На поле из офисов выбегают все. Новость распространяется, и радиотелеграф уже дымится. Всеобщему удивлению нет предела: когда уже все сочли их погибшими, Мермоз и Коллено материализовались прямо-таки из пустоты, вместе с самолетом и с тридцатью девятью мешками почты в придачу. В Кап-Джуби новость приходит с помехами, и слушать каждое слово – мука мученическая ровно с того момента, как Тони удается понять, что сообщение касается Мермоза и Коллено, и до того мгновения, как смысл пойман. И вот тут фейерверком взрывается радость, и прочь летит пробка из бутылки теплого вина, чтобы отпраздновать событие.
Повернув ключ зажигания, Мермоз переводит взгляд на механика. Тот выглядит еще более истощенным и слабым, чем обычно, и бледен как снег. Во время полета он ни разу не раскрыл рта.
– Гляди веселей! Мы своего добились!
Мермоз протягивает руку и кладет ему на плечо.
– Коллено, – теперь он говорит серьезно, – я бы с тобой и на край света полетел.
– Месье Мермоз, мы делаем это каждую неделю.
Служащие аэродрома не слишком доверяют рассказу о происшествии в горах. И недоверчиво качают своими чилийскими головами. Горы людей не возвращают. Самолеты не ремонтируют проволокой и тряпичными затычками. Подлатанные винтиками шасси не могут выдержать падение с нескольких метров высоты. Начальник аэродрома хорошо знает: летчики любят привирать, рассказывая о своих приключениях, и смотрит на все с известной долей скептицизма. На следующий день к месту, описанному Мермозом, снаряжается экспедиция с мулами. К крайнему изумлению начальника аэродрома, караван возвращается с высоты четырех тысяч метров с сиденьями, цистерной бензина, канистрой масла и рукавом кожаной куртки Мермоза.
История распространяется, как горящий порох. Жак Мермоз, пилот с белокурыми волосами, отмечен провидением. Его называют Архангелом, и простые люди, заслышав его имя, начинают креститься. Когда на отремонтированном самолете он прилетает в Буэнос-Айрес, его ждет встреча невероятного уровня помпезности: он зван на все важные ужины, в его честь устраиваются балы, его именем называют духи, сорта шоколада и даже марку сигарет.
Трансатлантический телефонный звонок соединяет его с Дора.
– Вы прибыли с опозданием, Мермоз. Но я рад, что вы все-таки вернулись.
– Спасибо, месье Дора.
– Эту линию, из Буэнос-Айреса в Сантьяго, к лету мы должны открыть официально. Отказывайтесь от всех приглашений и празднеств. Мы представим вас к медали французского Аэроклуба.
– Не хочу я медалей, месье Дора! Хочу самолет – летать над Атлантикой!
Глава 41. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год
Бернис и Женевьева наконец-то вместе. Оба выходят из такси, остановившегося у ворот поместья в провинции Перигор. В ста метрах от них величественный загородный дом с огромными белыми окнами и гранатового цвета бугенвилией перед фасадом, унаследованный Бернисом от своей незамужней тетушки. Дорожка к дому, вымощенная белыми речными камешками, обсажена цветущей магнолией. Вместе идут они по благоухающему коридору, приближаясь к пышному порталу дома. Она предлагает ему свою руку, и он благодарно ее принимает. Они идут к новой жизни, объятые счастьем, поднимающим их над землей.
Хищная лапа нависает над листом бумаги и одним движением срывает его с валика машинки. Секунду он держит лист в руках, словно прощаясь, а потом рвет на мелкие кусочки. Ведро из-под краски, что служит корзиной для бумаг, уже переполнено.
Это уже седьмая по счету версия, где речь идет о том, как развиваются события после воссоединения Берниса и Женевьевы. Уже несколько недель прокручивает Тони в голове разные варианты: пока летает над Рио-де-Оро или ждет, когда передвинет фигуру испанский офицер, с которым он играет в шахматы.
Самыми разными способами изображал он последствия их встречи – и каждый последующий вариант выходил еще более страстным, чем предыдущий. Он то поселял их проживать свою любовь среди живописцев Монмартра, то они летели у него при лунном свете над рифами Нормандии, и ветер играл рыжими волосами Женевьевы, то изображал их любующимися Парижем с Эйфелевой башни. И копил все это, пока не схватил заполненные текстом листы и не принялся яростно их рвать.
Они фальшивка!
Его повествование – вымысел. Но вымысел должен быть правдивым.
Он навоображал, что сможет дать Бернису ту судьбу, в которой ему самому было отказано. Романист может сочинять истории и разворачивать их, как ковер. Он может создать воображаемую жизнь на том месте, где только что была пустота – белый лист бумаги. Но он не имеет права тешить себя напрасными иллюзиями, не может быть смешным, как смешон бог в гостиной. Он закуривает сигарету, кладет ноги на стол и откидывает голову назад, стараясь унять мигрень и галоп мыслей.
Писатели-мошенники создают идеальных персонажей: в высшей степени счастливых и героических или в высшей степени несчастных и неудачливых. Пишут сюжеты для театра марионеток. Думают, что персонажи – их собственность, но персонажи если кому-то и принадлежат, то самой истории. Вот почему история Берниса и Женевьевы не может быть совершенной. Ни одна история не может.
Тони перебирает страницы, находит среди них последнюю версию появления Женевьевы – на рассвете, возле двери в квартиру Берниса. Рвет все остальное и снова начинает с этого момента.
– Возьми меня с собой.
Она просит, чтобы он увез ее с собой. Бернис ничего не говорит, ведь ни одно слово не способно улучшить молчание. Женевьева бросила свой дом, своего мужа и свой изысканный мир и пришла в его скромную квартирку, украшенную фетишами мавров, купленными у мелочных торговцев на базаре Касабланки. Она пришла к нему, как в самых счастливых его снах, однако Бернис чувствует: что-то не так. Не хватает основного ингредиента – радости. Ему хочется думать: то, что привело ее к нему, это любовь; но когда он вглядывается в нее, такую потерянную, то понимает: то, что вынесло ее на его берег, – это крушение.