Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 45)
Границу здесь провести трудно.
Отхлебывает кофе, но сразу же недовольно отставляет чашку. И мгновенно в нем вспыхивает зависть к Мермозу: он-то никогда не пьет холодный кофе.
Мермоз громко, пытаясь перекричать рев работающего мотора, сообщает Коллено, что полетят они не над Андами, а через Анды.
После радующей глаз равнины путь им преграждает целая армия гор. Они летят вдоль горной цепи, делая зигзаги, тыкаясь в разные места, как мухи в закрытое окно. В горах есть небольшие и обманчивые расщелины, ведущие в тупик проулки, выбраться из которых можно только задним ходом, показывая чудеса акробатики. Горные вершины покрыты девственно чистым белым снегом и мрамором сверкают на солнце. Но их непорочная белизна и спокойствие – спокойствие и безмолвие кладбища.
Один многообещающий проход обнаружен, но он расположен выше их высотного потолка. «Лате» может подняться лишь до четырех тысяч двухсот метров, а расщелина появляется по меньшей мере на четырех с половиной тысячах. Невозможно.
Невозможно?
Разум говорит ему «нет», а сердце – «да». Он сделает так, что станет возможно. За долгие часы полетов и наблюдений за воздухом кое-что он выучил: небо – воздушный океан. Ветер – это волны, есть круговороты, есть и течения. Дрожание крыльев скажет ему не меньше, чем наполненный ветром парус моряку. Сильный ветер дует с северо-востока, но он не постоянен. Ветер никогда не бывает постоянным. Нужно сделать нечто подобное тому, что вытворяют серферы на Гавайях: о них писал Джек Лондон в одном приключенческом романе, которые он читал в детстве, когда еще предпочитал читать о жизни, а не жить. Серферы ждут на досках, пока не подойдет волна. А он ждет свою – на высоте четыре тысячи метров. И, как серфер, нужно начать действовать чуть раньше, чем подойдет волна, если хочешь на нее взобраться. Он совершает маневр: опускается на несколько метров, чтобы его лучше толкнуло вверх, и, задрав нос самолета к небу, чувствует толчок. Он оседлал мощнейший воздушный поток, и это восходящее течение тащит яростно вибрирующий самолет вверх. Они поднимаются: четыре тысячи триста, четыре четыреста, больше делений на альтиметре нет. Мотор, задыхаясь, хрипит, а Мермоз, управляя аппаратом, изо всех сил держит штурвал руками с побелевшими костяшками. По обе стороны у них остроконечные утесы, свернуть некуда. Единственное касание хоть одного крыла обернется для них вечными снегами и вечной жизнью.
Пока они держатся прямо в середине воздушного коридора, порождаемого сильным воздушным потоком.
– Еще немного…
Осталось совсем немного, и они перевалят через вершины, конец туннеля уже виден.
Но направление капризного ветра меняется, и тот поток, что раньше их поднимал, теперь тянет вниз. Мощные нисходящие потоки воздуха увлекают к земле, и они неотвратимо снижаются, падают – прямо на острые вершины в несколько сотнях метров под ними.
– Подняться не получится!
Не можешь противостоять ветру – воспользуйся им. Он подчиняется влекущему самолет потоку, стараясь управлять снижением «Лате», но тот со всех сторон окружен горами, словно невиданных размеров ножовками. Через десять секунд надо принять решение. Ему хватает и половины этого времени.
Снижаясь почти вертикально, он закладывает вираж, нацеливая самолет на окруженный остриями каменных вершин косогор.
– Коллено, держись крепче!
Они даже не приземляются, а падают камнем на склон, который никак не назовешь ровным. Посадка жесткая, и самолет пару раз нервно подпрыгивает и наконец останавливается под звуки рвущейся жести. Ось шасси не выдерживает, и машина тормозит боком фюзеляжа, рассыпая вокруг себя искры. Когда наступает тишина, летчики смотрят друг на друга. Сами-то они целы, а вот самолет – нет.
Выбравшись на землю, оценивают масштаб катастрофы: шасси сломано, металлический крепеж на хвосте погнут, в двигателе разбиты несколько агрегатов. Само по себе чудо, что им удалось сесть на этой площадке, окруженной стенами до небес, но какой в этом прок, если они не смогут выбраться. Мермоз произносит первые слова, и голос его дрожит, но не из-за отчаянности положения, а потому, что температура воздуха – минус пятнадцать градусов.
– Коллено, самолет нужно отремонтировать.
– Это невозможно, месье Мермоз.
– В таком случае нужно сделать невозможное, – и он делает рукой широкий жест, обводя окружающие стены высотой в тысячи метров, да еще и в недоступном месте, где никто и никогда их не найдет. – Мы не можем остаться здесь жить. Здесь девушек нет!
Коллено не смеется. И даже не отвечает. Идет за своим ящиком с инструментами. Их жизни – в искусных руках механика.
Коллено мастер на все руки. Когда запчастей практически нет, сделать ремонт может только такой умелец, как он, способный построить самолет своими руками. Он снимает с самолета все, что не является безусловно необходимым: нужны листы железа и винты. Готовит затычки, чтобы залатать поврежденные трубопроводы при помощи клея, щепок и всякого тряпья. Изобретает целый склад запчастей из ничего.
Два дня работы без отдыха и две морозные ночи, когда летчик и механик спят вповалку, как можно ближе друг к другу, в грузовом отсеке. По-братски съедены все припасы, имевшиеся на борту: апельсин и пакетик мятных карамелек. А вот воды сколько угодно, но в виде снега. Свидетели всему – кондоры, гнездящиеся на скалах напротив, и они наблюдают за действиями летчиков с угрожающей пристальностью.
Следуя инструкциям Коллено, Мермоз при помощи разводного ключа и собственных рук-клещей выполняет работу жестянщика, выправляя шасси. Наутро третьего дня механик отодвигается от двигателя. На его лице не отражается ничего, как и в любой другой день работы на аэродроме.
– Месье Мермоз. Это все, что я могу сделать.
– Но… он работает?
– Возможно. Не узнаем, пока не попробуем. Но если и будет работать, то совершенно точно – недолго.
Он применил веревки, чтобы закрепить листы металла, сделал тяги из проволоки, рихтовал детали ударами молотка, используя в качестве наковальни камень.
– Мне нужно, чтобы он продержался минут десять, только чтобы отсюда выбраться. На равнине я смогу сесть даже во сне.
Оба поднимают глаза, их взгляды упираются в высоченные каменные стены напротив. Зрелище устрашающее. Выбраться отсюда – все равно что выбраться из могилы, но он не позволит механику даже заподозрить, какие мрачные мысли бродят у него в голове.
– Шевелись, Коллено! Улетаем!
Они устраиваются в кабинах самолета. Мермоз растирает руки, чтобы согреть пальцы, подсасывает горючее, поворачивает ключ зажигания, и… мотор заводится!
– Работает!
Рык «Лате», этого старого льва, так мощно бросает вызов непоколебимой тишине, что даже Коллено улыбается, но вдруг, положив конец этому празднику, раздается взрыв.
– Что случилось?
– Радиатор разорвало.
– Что ж, придется его починить.
Механик кивает.
В ход идет клей, лак, кусочки кожи и тряпье. На то, чтобы заделать разрывы, уходят часы. Увидь его работу первоклассные механики, они бы схватились за голову. Коллено до сей поры никогда не делал подобной халтуры, но халтура эта вышла из рук перфекциониста: намазанные клеем куски кожи расположены с хирургической точностью. Месье Мермоз просил у него десять минут? Так он даст ему эти десять минут.
Дело уже к ночи, становится еще холоднее. Руки у них не гнутся, от голода сводит живот, губы растрескались от мороза. Вокруг необычайной красоты виды, но красота не избавляет от страданий.
Коллено и Мермоз в эти дни разговаривали не больше, чем обычно, во время полетов. Фразы короткие, а паузы длинные.
– Радиатор отремонтирован, месье Мермоз. По крайней мере, я на это надеюсь.
Мермоз задирает голову вверх, к небу.
– Завтра отчаливаем. Домой или прямиком в ад.
Новость об их исчезновении траурной барабанной дробью пронеслась по всей линии. В пустыне есть человек, который тоже смотрит в небо. Тони задается вопросом – жив ли еще его друг где-то там, в Андах. Некое утешение – мысль о том, что если он не вернется, то потому, что был повержен гигантом, что то был полет, его достойный. Он жалеет о том, что не провел с ним больше времени, недостаточно широко открыл для себя броню великого Мермоза и не добрался до самых глубин его нежной души.
Брезжит утро в горах, светлеет небо над маленькой крапинкой самолета – не чем иным, как ничего не значащей точкой в лабиринте гор. К счастью, снега не было. Машина стоит на узкой полоске земли, на склоне, в нескольких метрах от края пропасти: чтобы разбежаться для взлета, места нет. Единственный шанс – откатить самолет выше по склону и пустить его бежать вниз, набирая скорость, хотя весь этот склон размером не дотягивает и до половины обычной для взлетной полосы длины.
Нужно убрать с пути все камни. А потом, после трех дней без еды, мучаясь высотной болезнью и страдая от мороза, они должны вкатить самолет вверх по склону. Они выливают из бака лишнее горючее, снимают задние сиденья, оставляют цистерну с четырьмя сотнями литров бензина и все, без чего можно обойтись. Скидывают весь балласт с воздушного шара.
– А мешки с почтой, месье Мермоз?
Мермоз подходит к грузовому отсеку и гладит грубую ткань мешков.
– Почта отправится с нами. Мы же почтальоны, Коллено.
Словно вьючные животные, они тянут самолет вверх. Уже через минуту руки Коллено покрыты водяными мозолями от веревки; Мермоз тянет за двоих. Холода он не чувствует. Каждый шаг – победа. У Коллено носом пошла кровь. Его мутит от высотной болезни и голода, он так слаб, что слезы на глаза наворачиваются.