Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 44)
Эрлен раскаивается?
Он на миг отрывает пальцы от клавиатуры… Секунду сомневается, но здесь не в чем сомневаться.
Да, да, да, он, естественно, раскаивается! Он же не монстр, он всего лишь человек!
Эрлен тоже страдает. Этот взрыв – отчаяние, порожденное болью, которую он не может выносить. Он просит у жены прощения, еще и еще раз. Но его раскаяние бесполезно: она уже не с ним. Женевьева глядит на Эрлена и видит его уже совсем под другим углом зрения.
Той ночью мальчик умирает.
Женевьеву охватывает невыносимый холод, такой мороз, что застывают слезы. Плакать она не может. «Теперь малыш упокоился», – говорит врач. Утешение, но какое же ничтожное!
Муж пытается собрать обломки после катастрофы и говорит жене, что им нужно продать дом, но она отвечает молчанием. Не зная, как справиться со своей болью, Эрлен едет в Брюссель, чтобы проверить некие объекты недвижимости, и просит ее присоединиться к нему, чтобы начать все с начала, начать с нуля.
Тони трясет головой, как будто мух отгоняет.
Начать с нуля!
Любовь подобна чудесным китайским вазам, таким тонким, таким хрупким. Упав на пол, они разбиваются на мелкие кусочки. И ты можешь запастись всем терпением мира, заботливо склеивая осколки, но в результате получишь все равно не более чем разбитую вазу.
Звонок в маленькую квартирку Берниса раздается почти на рассвете, и, открыв дверь, он видит, что у его порога стоит не кто иной, как Женевьева – с чемоданом в руке. Еще более бледная, с еще более сверкающими глазами и огненным оттенком волос, чем когда бы то ни было. Он смотрит на нее и не может оторвать глаз. Оба они смотрят друг на друга.
«Возьми меня с собой», – просит она.
Возьми меня с собой… Всю свою жизнь ждал Бернис этих слов.
Тони пишет, не задумываясь, пальцы бегают по клавиатуре пишущей машинки, словно в лихорадке, как будто это клавиши фортепиано. Он дарует Бернису исполнение того желания, которое сам бы хотел получить от джинна из лампы. Встает и глядит на лист бумаги на каретке пишущей машинки. Кивает и выходит. Он оставляет Берниса и Женевьеву наедине. Пришел их час.
Он направляется к шатру Кафира. Чувствует спиной взгляд часового испанского форта, уставшего смотреть в никуда.
Друга-туарега Тони поблизости не видно, нет и его коз. Ветер колышет крышу шатра и заставляет скрипеть вал колодца, с которого свешивается деревянное ведерко. Игрушечное ведерко, как те, что можно увидеть у детишек на пляже, когда они строят песочные замки. Ветер развевает его волосы, и он, сам не зная почему, в этой пустыне минералов не чувствует одиночества. В центре кипящего жизнью и полного людей Парижа он чувствовал себя бесконечно более одиноким.
От этих раздумий его отвлекает некий силуэт, четко прорисованный на фоне голых скал вдали. Четыре тонких, как проволока, ноги, маленькие рожки и шея русской царевны. Газель подходит ближе, привлеченная чахлой травой вокруг колодца.
Дожди здесь редки, но земля плодородна. Когда туареги видят вдалеке тучи, они идут им навстречу, даже если приходится преодолеть десятки километров. Они хорошо знают, что, когда доберутся туда, скудный дождь пустыни уже наверняка закончится, но если упало даже несколько капель, тут же из земли появится для их верблюдов трава. Вода потаенно струится под раскаленной почвой, и в самых неожиданных местах возникают родники. Редкие, скудные, порой нездоровые, но достаточные для того, чтобы жизнь не останавливалась. Чтобы могли существовать козы и верблюды бедуинов, чтобы резвились газели. Чтобы жили скорпионы со смертоносными укусами и беззвучные змеи.
Все его внимание захвачено изящными движениями газели, что подходит ближе и ближе. Она поднимает голову и несколько мгновений глядит на него огромными бархатно-черными глазами. Потом опускает голову и начинает щипать тонкие веточки.
Тони чувствует за своей спиной чье-то присутствие и оборачивается. Абдулла Мухтар глядит в том же направлении, что и он сам.
– Салам, друг Сентузюпехи.
– Салам, друг Абдулла Мухтар. Я и не слышал, как ты подошел!
– Я подошел потихоньку, ведь слух у газелей очень чуткий и они сразу же пугаются.
– Красивая.
– Это молодая газель. Странно, что она отделилась от табуна.
– Рога у нее просто необыкновенные. И выглядит такой беззащитной!
– В ее беззащитности – ее сила. Поскольку они знают, что не могут бороться, они убегают. И догнать их совсем нелегко.
– Самая плохая пуля, выпущенная из самого старого ружья, точно догонит – в одно мгновенье.
– Думаешь подстрелить ее?
– Нет! Я бы защитил ее! Мне хочется стать ее другом.
– В таком случае сначала ты должен ее приручить.
Тони переводит взгляд на бедуина, чьи маленькие и очень живые глазки пристально смотрят на животное.
– А как это – приручить ее?
– Создать узы.
– Создать узы?
– Да, именно так. Ты для нее пока что всего лишь странное существо, которое ходит на двух ногах, точно такой же, как тысячи других двуногих существ. И она для тебя только газель, как и любая другая из многих газелей в табуне. Ты ей не нужен, и она тебе тоже не нужна. Но если ты ее приручишь, вы станете нужны друг другу: она для тебя станет единственной в целом свете газелью, а ты будешь для нее единственным в целом свете человеком.
– Да, но что нужно, чтобы приручить газель?
– Надо запастись терпеньем. Сначала ты сядешь на песок, поодаль, с маленькой чашей воды. Она заметит твое передвижение и будет поглядывать на тебя искоса, но если ты не будешь шевелиться, то она не увидит в тебе угрозу и не убежит.
– Я могу с ней поговорить. Буду говорить ей ласковые слова, чтобы успокоить…
– Нет! Вы, европейцы, придаете слишком большое значение словам. От них одни недоразумения. Вы считаете себя очень умными, потому что много говорите и читаете бумаги. Но вы позабыли искусство слушать тишину и читать взгляды.
– Ладно, я сяду на некотором отдалении. А что потом?
– Больше ничего. Ты молча уйдешь и оставишь там, где сидел, немного воды. Доверие – это плод, который зреет медленно. Ты должен прийти на следующий день, в тот же час, и сесть на шаг ближе. И на следующий день тебе нужно все повторить и сесть еще на шаг ближе.
– Понимаю…
Бедуин идет к колодцу и бросает ведерко в его глубину. Потом берет кусок кокосовой скорлупы и наливает в него несколько капель воды. Но когда подает его Тони, тот хмурится.
– Здесь же совсем мало воды! Так она не напьется!
– И не нужно. Есть люди, которые думают, что могут завоевать любовь других дорогими подарками. Все их очень хвалят, и они раздуваются, как живот верблюда на водопое. Только они заблуждаются. Любят-то не их, а их подарки. Чего ты хочешь: чтобы газель любила тебя за твою воду или любила тебя самого?
– Ну…
– Знаешь, почему у нас, арабов, принято подавать гостям чай в таких маленьких чашках?
– Не знаю…
– Не потому, что мы жадные, а потому, что наша цель – вовсе не насытить гостя. Если б мы так делали, то могли бы его обидеть: это как бросить ему в лицо, что он человек бедный, у которого даже чайных листьев нет. Маленькой чашечкой напитка мы хотим не дать ему напиться, а показать дружбу.
Тони кивает и немного приближается к газели, осторожно неся в руках скорлупу кокоса с лужицей воды. А потом делает несколько шагов назад. Животное тут же поднимает голову и следит за ним взглядом: он садится, он замирает на месте. Газель продолжает щипать траву и только спустя довольно большой промежуток времени подходит к кокосу и выпивает глоток воды.
В течение недели по вечерам он будет повторять этот ритуал. С каждым днем – на шаг ближе. И каждый день газель поднимает голову и одно мгновенье глядит на него. И больше ничего.
В один из этих вечеров, пока он молча за ней наблюдает, в голову ему вдруг приходит имя Нефертити. Возможно, из-за того бюста, очертания которого он видел на египетских табличках, с неестественно длинной шеей. А может, потому, что это имя королевы пустыни.
На восьмой день он подходит так близко, что может слышать, как животное жует. В тот день газель даже головы не подняла, чтобы взглянуть на него. Ей это не нужно – она и так знает, кто это. Ему хочется подойти к ней и погладить по ее светло-коричневой шкурке, но все же он не делает этого. Через какое-то время он встает и идет обратно, к жилому бараку. Подойдя к двери, ощущает позади себя чье-то присутствие точно так же, как в тот день, когда он обернулся – а прямо за ним стоит Абдулла Мухтар. На этот раз, обернувшись, он видит газель. У нее прекрасное лицо: две белые полоски по бокам мордочки цвета пустыни, глаза – шарики черного стекла. Газель разворачивается и радостно бежит в пустыню.
Внезапно распахивается дверь, и в одних трусах выбегает механик Тото.
– Ты видел?
– Видел что?
– Что прямо к бараку подходило животное!
Тони мотает головой.
– Это ты – животное. А она – Нефертити!
Глава 40. Анды (Чили), 1929 год
У начальника аэродрома Копиапо́, расположенного к северу от Сантьяго-де-Чили, седые брови и глаза навыкате – слишком многое он уже повидал. Прямо сейчас на его глазах Мермоз через окно внимательно глядит на горную цепь, как мог бы разглядывать очень высокую женщину, пробудившую в нем желание.
– Вы ищете невозможного.
– А что еще достойно поисков?
Начальник аэродрома согласно кивает. И продолжает помешивать кофе, наблюдая за тем, как начальник пилотов – сам пилот – идет по направлению к «Лате 25», а за ним – его молчаливый механик в обнимку со своей сумкой инструментов. И не может решить: герой этот человек или безумец.