Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 43)

– Не могли бы вы мне ее одолжить?

Она могла бы одолжить ему все что угодно. Так что девушка кокетливо кивает и вынимает из сумочки золотистый тюбик губной помады. Мермоз хватает его и – к разочарованию девушки и отчаянию устроителей ужина – громко объявляет, что должен уйти. Хозяин дома – бизнесмен, привыкший обращаться с людьми как со своими служащими, в полной уверенности в себе подходит к нему.

– Ничего подобного. Как это вы уходите прямо сейчас, когда лучшее вот-вот начнется! Я вам предложу совершенно особый коньяк и представлю очень важных людей.

Мермоз напрягается. И окидывает собеседника таким взглядом, что тот непроизвольно отступает на шаг назад, повинуясь тем древнейшим механизмам мозга, которые обеспечивали выживание на заре истории человечества. Мермоз не терпит принуждения, никто не имеет права сбивать его с избранного пути. Он сухо желает всем доброй ночи и уходит.

Близится рассвет, по пустому городу он шагает до улицы Реконкиста. Открывает своим ключом входную дверь офисного здания и стремительно идет в свой кабинет, оставляя позади безмятежность пустых помещений. В кабинете внимательно разглядывает карту на стене: линия Буэнос-Айрес – Натал уже действует, остальные американские линии – в процессе создания. Но на этой карте нет главного маршрута. Того, что должен соединить Америку и Африку и тем самым протянуть нить в Европу. С какой бы скоростью ни неслись они по воздуху, невзирая на самую мерзкую погоду, как бы ни перебрасывали на аэродромах мешки с почтой из самолета в самолет, все это идет коту под хвост, когда почта оказывается на пакетботах компании, идущих морем. Если воздушная почта хочет на самом деле быть таковой, пересекать океан нужно по воздуху.

Он вынимает из кармана губную помаду и через Атлантический океан проводит линию между Наталом и Дакаром. Немного подается назад и разглядывает результат. Губная помада оставила на карте черту такого яркого красного цвета, что есть в ней нечто драматическое.

Во Франции, на другой стороне земного шара, все уже, должно быть, спят. Но это его не останавливает: он пишет месье Дора длинную телеграмму, в которой просит дать ему мощный самолет – такой, которому под силу перепрыгнуть Атлантику. Ответ из Монтодрана приходит немедленно: «Некоторое время назад я уже его просил».

Пока что самолетов с такой дальностью автономного полета очень мало, и они чрезвычайно дорогие. «Латекоэр» столкнулся с финансовыми проблемами; отсюда и появление новых акционеров, таких как Буйу-Лафон.

Мермоз ждать не может. Просто не умеет – не способен по природе. Задействует свои контакты на самом высоком уровне. Если все эти награды и все эти торжественные слова были обращены к нему с самых верхних уровней правительства его страны, то сейчас тот самый момент, когда они должны сработать. Он обращается к наивысшему представителю Вооруженных сил Франции, ходатайствуя в самых проникновенных выражениях о предоставлении им нужной машины.

– Речь идет о чести Франции, господа. Будем же первыми в открытии регулярной почтовой линии над Атлантикой, впишем имя нашей страны в историю гражданской авиации!

Мермоз не верит в офицерскую честь, и побрякушки-медали его не интересуют. Но он верит в гордость группы, гордость нации; в удовлетворение от того, что мы неизменно идем на шаг впереди и никогда не отстаем.

А пока его просьбы утыкаются в стены бюрократии, он продолжает работать над открытием другой линии, весьма важной для «Аэропосталь»: Буэнос-Айрес – Сантьяго-де-Чили. Эти два города разделяют Анды, стена гор высотой семь тысяч метров над уровнем моря в центральной их части. А потолок для самолетов – четыре тысячи триста.

Мермоз прощупывает маршрут, сдвигаясь к югу, где горная цепь становится ниже и вершины доступнее.

В один из первых таких разведывательных полетов записывается граф Де-ла-Волькс, пионер воздухоплавания на воздушном шаре и президент Аэроклуба Франции. Он прибыл с визитом в Буэнос-Айрес, чтобы из первых рук получить информацию о достижениях «Аэропостали» в Южной Америке. Мермоз маршрут уже выучил, но именно на этот раз случается непредвиденное. Мотор решает заглохнуть как раз в тот момент, когда они летят над горной цепью высотой три тысячи метров. Летит он с механиком Коллено, и тот смотрит на него и ни слова не говорит, вручив свою судьбу в его руки.

Мермоз планирует и жестковато сажает самолет на широкое плато на высоте в три тысячи метров. И только приземлившись, понимает, что плато не ровное, а идет под уклон. Пассажиры вздыхают с облегчением после остановки самолета, но их глаза округляются от ужаса, когда машина начинает пятиться назад. Уклон заставляет его медленно катиться к краю пропасти.

Мермоз рывком срывает ремень безопасности и выпрыгивает из кабины. Стремглав бросается вниз по склону, обгоняет самолет и встает перед его хвостом. И останавливает самолет своей грудью и руками.

– Коллено! Шевелись! Шасси блокируй, ради всего святого!

Механик выскакивает из своей кабины и бежит за камнями, чтобы подложить их под колеса. Из самолета показываются королевских размеров напомаженные усы графа, в изумлении наблюдающего сцену: Мермоз удерживает самолет раскинутыми в стороны руками, как Христос Согбенный, а Коллено бежит к нему с парой камней, чтобы застопорить колеса.

Они взлетают, подскакивая на каменистом плато, и уже через несколько часов благополучно приземляются в Сантьяго.

Мермоз облетает все изгибы Анд, словно реку зондирует, а письма между Чили и Аргентиной летают туда и обратно. Это кажется успехом, но Мермоз недоволен. И есть еще один человек, что тоже ходит из угла в угол по своей клетке в Монтодране. Этот человек, который никогда не спит, бросает взгляды на небо – туда, где за взлетными полосами оно смыкается с землей.

Через несколько недель на стол Мермоза ложится телеграмма от Дора: «Участок линии между Буэнос-Айресом и Сантьяго установлен. Но мы вынуждены делать многокилометровый крюк к югу, обходя самую высокую часть Анд. Теряем много часов. Как думаете: можно найти надежный проход севернее, пересекая горную цепь более прямым путем?»

Мермоз вызывает секретаршу и диктует ей ответную телеграмму: «Месье Дора, уже несколько недель я думаю о том же. Завтра утром вылетаю».

Высотный потолок для самолетов – слои атмосферы с меньшим содержанием кислорода, чем нужно для работы двигателей внутреннего сгорания. Как может самолет, способный подняться лишь до четырех с половиной тысяч метров, перевалить через горную цепь высотой почти в семь тысяч? Для Мермоза ответ столь же очевиден, как то, что вода мокрая: нужно пройти по коридорам между горами, просочиться между ногами гигантов.

Глава 39. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Тони бойко стучит по клавишам пишущей машинки в сопровождении свиста ветра и смеси запахов бензина и кушаний из барашка повара Камаля.

Тысячу и один раз он возвращается к встрече Жака Берниса в ресторане с Женевьевой, ее мужем и их друзьями, которые ее, как кажется, нисколько не интересуют. Тот видел: в зеленом омуте ее глаз плавает тина печали.

Женевьева несчастна…

Божок «Ундервуда» весьма внушительных размеров не желает, чтобы она была счастлива. Одна близкая подруга его семьи потеряла маленького ребенка, и эта история постоянно крутится у Тони в голове, как ворон, что каркает к несчастью. И он решает перенести эту историю в книгу: у сладостной Женевьевы, что вышла замуж за далекого ей человека, пытающегося выглядеть нежным, не имея о нежности ни малейшего понятия, есть ребенок, и тот очень серьезно болен.

Она настоящая героиня: делает для сына все, что только возможно, сидит у его кроватки нескончаемыми ночами, наполненными лихорадкой и лекарствами, весь эффект от которых сводится к тому, что комната пропиталась сладковатым запашком болезни. В их доме царит липкая тишина больницы. А муж ее, не умеющий ни быть полезным, ни противостоять болезни ребенка, теряет самообладание.

Семейный врач, который каждое утро приходит с визитом, держится очень серьезно, и тон его голоса не обещает ничего хорошего. Заметив, что мать от усталости едва держится на ногах, он настоятельно советует ей хотя бы на время оставить роль медсестры и выйти из дома – подышать свежим воздухом и развеяться.

И однажды после обеда она выходит из дома. Идет гулять по бульварам и даже заходит в одну из своих любимых антикварных лавок, где теряется среди персидских ковров, скрипок Страдивари и столиков в имперском стиле с ножками в виде крылатых львов. Окружает себя красотой, чтобы прорыть защитный ров своей крепости. А когда возвращается, дома ее ждет Эрлен – с раскрытыми карманными часами в руке и мятущимся взглядом.

Муж, сходя с ума от тревоги и чувства беспомощности, каждую минуту отсутствия жены сначала переживал как пытку, а спустя несколько часов – уже как предательство. Его нервы – оголенные провода. Он осыпает ее упреками, в первый раз поднимает на нее голос, обвиняет в том, что она плохая мать, раз позволила себе разгуливать по городу, когда ее сын умирает, грубо хватает за руку, оставив на ней синяк. Она поднимает него глаза, и ее взгляд – ледяной плевок ему в лицо.

Эрлен внезапно отпускает ее, будто вышел из транса, и хватается за голову, ужаснувшись самому себе.