Антонио Итурбе – В открытое небо (страница 42)
Самого главного глазами не увидишь.
Бернис знает ее гораздо лучше, знает ее с тех самых пор, когда она еще только прощалась с детством, и поэтому ловит практически невидимые вибрации в ее безупречных жестах. Отмечает некие интонации в ее голосе, когда она упоминает о сыне. Гости на этом ужине ее обожают, но быстро меняют тему: материнство их не интересует, тема эта скучная, консервативная. Им представляется просто расточительством, что такая умная и изысканная женщина теряет время на какие-то домашние заботы. Женевьеву они обожают, но при этом ничего не желают знать о столь приземленном предмете.
«Они ее любят, как обычно любят музыку, как любят роскошь…» – пишет он.
Но Бернис наблюдает и делает это молча. Материнство погружает ее в такие эмоциональные глубины, куда никогда не заводила пустая болтовня этих бессодержательных ужинов с дамами из высшего общества. Светская жизнь – это как фехтование на театральных подмостках. Бернис, знакомый с ней с ранней юности, замечает в ее кратком упоминании сына отголоски тревоги. Он-то знает, что Женевьева с ее талией, которую можно обхватить одной рукой, кажется хрупкой, но она сильная. Цветы могут выдерживать тайфуны. Если в ее голосе слышатся нотки тревоги, то это значит, что с ее сыном происходит что-то по-настоящему дурное.
По отношению к мужу она держится на некоторой дистанции, что он также замечает. Все очень мило: уступают друг другу слово, не противоречат и не спорят, он подливает ей вино, как только видит, что ее фужер пустеет… но есть в этой такой цивилизованной вежливости что-то от удушливости теплицы. Наступает минута, когда мужчины заняты ритуалом раскуривания сигар, а женщины увлечены разговором о шляпках, и в этот момент Женевьева поворачивается к Бернису и шепотом просит, чтобы он рассказал ей о пустыне.
Пустыня…
Бернису представляется, что не совсем уместно наполнять залы элегантного ресторана класса люкс тоннами песка. Возможно, это всего лишь малозначительный вопрос, заданный, чтобы заполнить возникшую паузу. Но он может оказаться и приглашением к развитию диалога – в другом месте и в другое время. Он не знает, что и думать. Смотрит на Женевьеву: вот они, ее глаза, столь божественно переменчивые, но в то же самое время он видит, что на них тщательно скрываемая завеса грусти. Все в ней – тайна.
– Чтобы рассказать, что такое пустыня, мне понадобится много времени.
– Расскажи мне о самом главном.
Нет, нет и еще раз нет!
Тони переводит назад каретку и со скоростью пулемета жмет на букву «x», вымарывая последний диалог. Он отдает фальшью. Тони задается вопросом: что бы в подобной ситуации сказала Лулу?
Лулу непредсказуема. И именно поэтому ее невозможно не любить.
И тут слышится знакомый рокот «Бреге 14», возвращающий его в реальность аэродрома. Самолет едва различимо покачивается в воздухе и вот уже с поразительной мягкостью садится на полосу. Машина вместе с пилотом останется здесь до завтра. Подойдя к полосе, Тони чувствует, как радостно екает его сердце.
– Анри!
Гийоме стаскивает с головы шлем и очки – на его лице, над глазами, остается черный окоем, словно карнавальная маска. Белозубая улыбка еще ярче сверкает на смуглой, покрытой копотью коже.
– Это нужно отметить! И не каким-нибудь там кускусом и мясом старой верблюдицы. У меня есть в запасе три яйца. Сейчас попрошу Камаля приготовить тебе омлет.
– Нет, Тони, не надо! Прибереги это для вас самих. Я ведь завтра ужинаю в Дакаре, там-то полно разносолов, а здесь вы неделями поставок ждете.
– Приберечь? И что означает это слово? Мы сейчас бутылочку «Риохи» откроем. Мне ее один испанский капитан подарил.
– И как ты тут с ними ладишь, с испанцами?
– Неплохо. Они целыми днями играют в домино – ненавижу эту игру провинциалов! Но среди офицеров есть кое-кто, кому нравятся шахматы.
Оба входят в жилой блок казармы.
– Скажи, ты не будешь против, если я воспользуюсь твоей люксовой ванной комнатой?
– С чего бы это мне быть против!
В отдельном крохотном помещении у Тони на белом деревянном сооружении установлен умывальный тазик. Рядом того же стиля этажерка, с гнездами для помазка, опасной бритвы, мыла и местом для чистых полотенец. И что вызывает наибольшее изумление пилотов, прилетающих на этот перевалочный пункт посреди пустыни покрытыми пылью с ног до головы, так это элегантный флакон одеколона с хрустальной пробкой.
– Откуда ты берешь эти чудесные махровые полотенца, прям как в Америке? Лучших и в «Ритце» не найдешь!
– Мне привозят с Канарских островов. Я их на финики обмениваю.
– А откуда ты финики берешь?
– Вымениваю у бедуинов на остатки бензина.
– Да узнай только месье Дора о расходах самолетного топлива в целях покупки полотенец, его бы инфаркт хватил!
– Ну да, а месье Дора, должно быть, вытирает руки наждачной бумагой!
Поужинав, они надевают кожаные куртки и выходят подышать свежим воздухом. Ветер стих. Друзья берут в руки курево и спички и полсигареты выкуривают молча. Холодно, но это неважно. С неба вниз срывается звезда и гаснет.
– Ты что загадал, Гийоме?
– Ты о чем?
– О желании. Говорят, что, когда падает звезда, можно загадать желание.
– Я не успел.
– А что в следующий раз загадаешь?
Гийоме от таких личных вопросов испытывает некоторую неловкость.
– Миллион франков.
– Ба, не верю! А вот я, – и сказав это, Тони широко открывает глаза, чтобы в них поместился весь небосвод сразу, – я бы загадал, чтобы никогда не переставали падать звезды по ночам.
Оба умолкают. Тишина как будто баюкает, и Гийоме подавляет зевок. Он в щепки разбит после целого дня перелета, но ему нравится Тони, хоть тот и позволяет себе задавать такие вот экстравагантные вопросы. Сам Гийоме предпочитает помалкивать и говорить только то, что необходимо. Тони же, напротив, когда оживлен, то выворачивает душу наизнанку, выкладывая все самые сокровенные мысли, как торговец на рынке, на одеяле разложивший весь свой товар, все свои маленькие сокровища.
Из кармана куртки Тони достает листы бумаги и фонарик.
– Ты должен это послушать.
И начинает читать вслух последние написанные им страницы истории Берниса и Женевьевы. Читает об ощущении всемогущества Берниса в его самолете, так далеко от грешной земли, об ужине, на котором он вновь встречается с той единственной женщиной, которую когда-либо любил, о том, как он видит в ней то, что другие заметить не способны.
– Как ты думаешь, может такое быть, что разлюбившая женщина даст тебе второй шанс?
– Почему нет? Ведь твой персонаж, этот летчик, также дает ей этот шанс.
– Но это не то же самое! Бернис никогда не переставал ее любить. В нем ничего не остывало. Самое трудное – понять, что может чувствовать она, я ведь в точности не знаю, является ли любовь таким блюдом, которое можно разогреть.
– Я-то в этих вещах мало что понимаю, Тони.
– Как это ты не понимаешь! У тебя что, не было разочарований в любви?
– Нет.
– Никогда?
– Никогда.
– Боже святый, Анри! Да ты прям жиголо какой-то! Покоренные женщины просто падают к твоим ногам! Ни одна не может устоять!
Гийоме смущенно улыбается.
– Ну уж. Разочарований в любви я не испытывал, потому что никогда не очаровывался. Я с самого начала знал, что мной не заинтересуется ни одна девушка. К счастью, я встретил Ноэль, ну а остальное ты знаешь.
– Больше ни слова! Остальное я и сам прекрасно могу себе представить! Это ей пришлось тянуть тебя за уши, чтобы ты ее поцеловал!
Гийоме краснеет от смущения, а его друг хохочет.
– И это лучший пилот «Линий»! Летчик, что бестрепетно сажает самолет посреди пустыни, кишмя кишащей вооруженными до зубов бедуинами, но не способен сорвать поцелуй девушки!
Гийоме краснеет еще больше, и на его лице рисуется обида. И тут Тони сгребает его в медвежьи объятия.
Глава 38. Буэнос-Айрес, 1929 год
Успех в открытии почтового сообщения между Южной Америкой и Европой был с восторгом встречен в аргентинской прессе. Ночные полеты стали отдельной темой для обсуждения. Мермоз начал восприниматься как нечто большее, чем воздушный почтальон. У него хотят взять интервью и на радио, и даже для модных журналов, чего он всячески старается избегать. Из Франции до него докатывается волна премий и наград. Один из баров Буэнос-Айреса создал коктейль «Мермоз». Хорошее жалованье, признание, званые обеды, улыбающиеся девушки. Порой это внимание ему льстит, порой – доставляет неудобства.
В выходные он, ощущая необходимость в физической нагрузке, дабы держать себя в форме, ходит на веслах и плавает в водном лабиринте возле города Эль-Тигре – низменности в дельте реки Парана в окрестностях Буэнос-Айреса. Там он загорает голышом, а потом поглощает в плавучем ресторане возле «Французского клуба гребцов» жаркое такого размера, что куски эти кажутся предназначенными на обед динозаврам. Тело его сыто, а разум – нет. С того самого момента, когда он сошел по трапу прибывшего из Европы корабля и ступил ногой на пристань Буэнос-Айреса, некая мысль крутится в его голове. На карте мечтаний, что висит в его кабинете, до сих пор нет той красной линии, которую следует провести.
В один из вечеров он в числе приглашенных на ужин, достойный Пантагрюэля, в доме одного осевшего в Южной Америке французского предпринимателя, который вложил немалые деньги в «Линии» и развитие их компании. Жареное мясо, реки вина, влиятельные люди, красивые женщины. Он здоровается направо и налево, пожимает руки, вежливо кивает, но витает где-то далеко. Все эти люди ничего для него не значат. Белокурая девушка с черными глазами и пухлыми губками гибкой кошачьей походкой подходит к нему. Он встречает ее своей самой лучшей улыбкой и тут же обращается к ней с интригующим вопросом: спрашивает, есть ли у нее губная помада.