Антонина Крупнова – Колесница и четверка ангелов (страница 17)
Витя опять хмыкнул, махнул рукой и пошел дальше по улице, сопровождаемый облачком сигаретного дыма.
Аня смотрела ему вслед как-то особенно пристально.
– Будешь с ним трахаться? – спросила она деловито и затянулась.
– Совсем, что ли? – опешила Зоя.
– А что? – искренне удивилась Аня, – смотри, как тебя глазами жрет.
– Ничего не жрет! – взвилась Зоя, чувствуя, что краснеет. – И он старый!
Аня сдвинула брови.
– Разве старый? Лет на десять, разве больше? Но ты как знаешь, а я говорю, что вижу. Страшновательный, конечно, но не в этом главная суть. Такие обычно или ого или го-го, – она свободной от сигареты рукой сначала раздвинула, а потом сдвинула пальцы, – но я все же думаю, что нормально. Тяжелый, небось.
Зоя только открыла рот. Не то чтобы она не привыкла к такой прямоте и к таким разговорам, просто никогда раньше они не касались ее самой.
– Так чего? – Аня процокала к ближайшей урне и выкинула окурок, – ты подумай, правда.
– А то заберешь себе? – Зое отчего-то снова захотелось зашипеть.
– Зачем? – удивилась Аня, – мне чужого не надо, у меня свое есть.
– Рома скоро приедет, – вместо этого отрезала Зоя.
– Ах, Рома, да, – протянула Аня, – ну с Ромой и солома едома.
Зоя остро посмотрела на подругу.
– Дура, – резюмировала она.
– Сама дура, – парировала Аня, подойдя ближе.
В следующий момент раздался смех, переходящий в хихиканье, и Зоя уткнулась куда-то в плечо Ани. Та, приобняв ее, продолжила смеяться.
Они далеко не сразу начали дружить. Аня поступила на то же отделение, что и Зоя, и думала, что будет покорять редкие языки. Однако уже после первого курса решила перевестись на более спокойное, «диетическое», как она сама сказала, франкофонное отделение и стала изучать историю и культуру Франции XIX века.
На первом курсе они не общались, на втором виделись мельком только на поточных парах, иногда пересекались на встречах общих друзей, но друг на друга поглядывали без интереса и даже с некоторым предубеждением. «Тоскливая тихоня» и «развязная грубиянка» – так они думали друг про друга.
Аня была дочерью широко известного в узких кругах театрального режиссера, всегда доставала билеты на премьеры, на встречи с актерами, и вообще вела, на взгляд Зои, слишком активную социальную жизнь. Она была окружена толпой подруг, и Зое казалось, что уж кто-кто, а такой человек, как Аня, не может чувствовать себя одиноко.
Все изменилось, как оно часто случается с самыми важными событиями в жизни, в одночасье, в совершенно непримечательный осенний день в середине первого семестра третьего курса. Зоя сидела в университетской столовой и пыталась найти в себе силы встать и пойти на пары. Столовая была почти пуста – перемена закончилась, все ушли, а она уже опаздывала. Рома тоже ушел – она уговорила его, заболтала и отправила слушать лекцию по истории Персии в XVIII веке.
Силы не появлялись. Она проплакала всю ночь и все утро – странная, затяжная истерика, которую она успешно скрывала от всех, чтобы не объяснять ее причины. Потому что знала, что ей ответят. Знала все разумные и правдивые слова, которые взлетят белыми крыльями правильности между ней и любым собеседником. Потому что она была не права, но слезам на это было плевать.
– Что у тебя случилось? – раздался мерзкий скрип металла по плитке, и Аня упала на стул напротив нее. Как обычно, с рассыпающимися по плечам рыжими локонам, в нелепых очках и в свитере.
– Ничего, – отрезала Зоя.
– Точно? – на лице Ани было искреннее и честное беспокойство, но не было суетливости, какая почти всегда возникала у матери или у Ромы, когда Зоя пыталась объяснить свое плохое настроение.
Зоя почувствовала, что еще немного, и просто не выдержит, поэтому ничего не ответила.
Аня пожала плечами.
– Дело, конечно, твое. Главное не вешайся в дачном туалете, как моя тетя.
Зоя распахнула глаза. Аня пожала плечами с демонстративно циничной небрежностью.
– Ты, наверное, хочешь спросить, как она там поместилась? А он большой был, с мрамором. Это я так говорю, что дача. На самом деле домина был, что надо. Дядя мой богатый. Был. Тетю любил, но бил. Вот она и того. А он потом начал пить и почти все пропил.
– Мне жаль, – выдавила Зоя.
– А мне нет, – явно соврала Аня и пожала плечами.
– Мой отец вчера привел на встречу со мной свою девушку. И я расстроилась, – смогла, наконец, хоть кому-то сказать совершенно пустяковую причину своей истерики Зоя. А потом рассказала и остальное.
Рассказала, что едва ли правильно называть эту даму «девушкой», потому что ей около сорока. Отец, честь ему и хвала, никогда не отличался тягой к молодым и заводил отношения обычно с коллегами по экспедиции. Это всегда были умные, интересные и зрелые женщины. И отец очень любил Зою с ними знакомить. А менялись они достаточно часто, почти каждый год. Когда Зоя была помладше, то думала, что с одной из этих женщин отец сможет связать свою жизнь. Но он не связывал. Он был легким человеком и не хотел, видимо, утяжелять себя новым браком. Дамы сменялись, и чем дальше шло дело, тем меньше Зое хотелось с ними знакомиться. И вот вчера, когда они должны быть пойти с отцом в Исторический музей, он пришел не один. Его намерения были такими же светлыми, как рассеянная и добрая улыбка – ведь его «Маргариточка» была отличным специалистом по неолиту, а, значит, могла рассказать его «Зоечке» много интересного. Но «Маргариточка» отчего-то оказалась той самой, кто сломил выдержку Зои.
Она и сама не знала, почему так плакала. И объяснить толком не могла. Ведь как ни расскажи – отец хотел как лучше. Он был в разводе с матерью Зои столько, сколько она себя помнила. Он был для нее тем отцом, которым мог быть, ни больше, ни меньше. Но она все равно плакала.
Аня слушала ее внимательно. Потом, когда Зоя закончила, открыла рот и, явно покатав во рту слова, резюмировала:
– Дерьмо.
А потом они поехали на Чистые пруды, где были бары, в будни напаивавшие студентов акцией двух коктейлей по цене одного. Там они с удовольствием напились, а Аня рассказала про свою семью.
Про своего отца, который вечно водит домой молодых девочек, мечтающих получить главные роли в его пьесах. Про мать, почти вышедшую в тираж актрису, которая и сама не отказывала себе в удовольствии встречаться с молодыми парнями. Про старших братьев, которые давно живут не с ними и забыли про сестру.
Ане нравился красивый фасад жизни ее семьи, нравился и театр, и все общество вокруг него, нравилось водить туда знакомых. Но она, как всегда честно, понимала, что на самом деле живет на зыбком болоте – никаких опор, никакой уверенности.
И Аня нашла для себя опору в любви – в той специфической форме, которая, однако, ей подходила.
Она порхала от мужчины к мужчине: молодые, среднего возраста, откровенно старые. Пробовала всех, и, самое главное – шла в отношения только по искренней влюбленности. У нее было горячее сердце и желание, как она говорила, напитать всех собой и напитаться самой. Долгих отношений у нее не было, но она их и не хотела. Она говорила, что только сейчас, пока им двадцать, она может делать все, что хочет. А потом, когда ей исполнится тридцать, она быстро выйдет замуж, родит пятерых детей и станет самой спокойной и верной женой. Отчего-то Зоя была уверена, что все так и будет. Главным свойством Ани были то, что она никогда не ошибалась и никогда не врала.
Они стали подругами – самыми лучшими, самыми близкими. И их отношения не омрачало никогда и ничего, кроме одного.
Аня не любила Рому.
Нет, она никогда не говорила об этом прямо, не намекала Зое, не ругалась с Ромой – напротив, они достаточно хорошо и ровно общались. Но в том и было дело – в том, что Аня была ровной к тому, кого Зоя считала главной постоянной, своей опорой в жизни.
Однажды Зоя спросила прямо – а Аня только пожала плечами.
Не то, чтобы Зое было нужно ее одобрение, но вот это
Вот и сейчас. Что за выпады в сторону этого огромного, взрослого, откровенно несимпатичного мужчины в разводе с двумя детьми? Который, помимо всего прочего, своими яркими синими глазами совершенно откровенно пялился на ноги Ани, отчего Зое было почему-то неприятно. Прежде всего оттого, что она в своих мыслях уже сложила Витю в тот отсек мужчин, которые не пялятся на голые девичьи ноги. Полная глупость, она же абсолютно его не знала.
Но Аня быстро перевела разговор на себя, не став ничего выпытывать, и начала рассказывать о том, какую любопытную ночь провела со своим последним молодым человеком – сорокалетним художником, домой к которому пошла после открытия его выставки. Картины ей понравились, а вот сам художник не очень, и Аня подробно описала, почему и что могло бы быть лучше. Зоя слушала, поддакивала и много, много смеялась. Ни с кем больше она не вела таких откровенных разговоров, но на самом деле обожала их. Если она была скромной на вид, то это не означало, что она была такой на самом деле.
«Котики и коготки» были в удалении от центра, у станции метро, где стоял любимый Зоей старинный верстовой столб. От метро еще двадцать минут пешком, но несмотря на то что погода была пасмурной, прогулка Зою порадовала и позволила развеять мысли.