Антон Волков – Искатель истины Данила Соколик (страница 18)

И я продолжил рассказывать о картинах Зарубина, а она все слушала. В то же время я лихорадочно думал, как же перевести этот диалог в нужное нам русло. Переводить тему нужно было деликатно, чтобы она вновь не закрылась. Но как это сделать? Я не нашел ничего лучше, как соврать.

– Я буду честен. Наша общая подруга, у которой проводит сейчас уборку ваша горничная, очень переживает за свою коллекцию картин и скульптур. Она тоже большой любитель искусства. Сегодня не пришла Лора, ее обычная горничная, вот она и волнуется, что из-за новенькой в квартире что-то может пропасть. Понимаете?

– Вы считаете, что наши горничные – воры?

– Нет, конечно. Но на всякий случай хотелось бы знать, есть ли у вас их реальные паспортные данные.

Администратор задумалась. Похоже, мои слова все-таки оказали на нее влияние. Она подвинула к себе папку с документами и стала быстро их перебирать. Наконец, нашла то, что искала в россыпи бумаг.

– Вот новенькая, что заменила Лору, – сказала она, показывая на копию страниц паспорта. Посмотрела имя, – Диана Холмогорова ее зовут. Можете не волноваться.

– Спасибо!

– Можете не волноваться, – с улыбкой сказала девушка, – Хотя она у нас первый день работает, но я в ней уверена. У вашей подруги лакшери-тариф, там хорошая горничная нужна. Хотя мне казалась, Артемида должна знать Елену. По крайней мере, эта горничная по какой-то причине очень рвалась убираться именно на ее адресе. Мне пришлось даже подвинуть Лору.

– Вот как?

– Ну ладно, – вздохнула девушка и попросила, – А расскажите еще про выставки, на которые ходили!

Мне на плечо легла ладонь. Я обернулся и увидел Данилу. Всем своим видом он показывал, что нам пора идти и разговоры об искусстве закончены. Мы попрощались и покинули офис «Лесных нимф».

– Как я ее разговорил, а?! – вскричал я, когда мы вышли из торгового центра на улицу. Меня прямо распирало от гордости. Я довольствовался сознанием того, что все-таки пригодился Даниле в этом деле.

– Это было здорово, – признал он, – Только зачем обманывал?

От этой фразы я поник. Данила кольнул по больному: с одной стороны, я сам злился на себя, что врал, с другой – я злился на него, что он не может закрыть на это глаза. Ведь мы получили, что нам нужно! Именно так я и сказал.

– Да, мы узнали ее имя, – сказал он, – Но то, что ты сделал, не вяжется с принципами расследования.

– Какими такими принципами? – спросил я.

– Мы не обманываем людей.

– Но…

– Но ты получил имя, – закончил он, – Хорошо, как исключение, я закрою на это глаза. Однако вранье не в моих принципах. А если ты вызвался помогать мне, значит и в твоих тоже. Нам нужно больше поговорить о моих принципах.

– Ого, он у тебя не один!

– Да, и ты их услышишь, но не сейчас. Сейчас нам нужно отправиться на Васильевский остров.

Он показал мне 50-рублевую купюру – ту самую, что сидела в бумажнике типа в черном. Я не понял, почему он мне снова ее показывает, а потом пригляделся. На обратной стороне, в белом поле справа от изображения биржи и ростральных коллон была нарисована ручкой схематическая карта. Кварталы и улицы были подписаны небрежным мелким почерком, а между ними пробегала линия со стрелочкой, указывавшей на один из домов.

– Пока ты забалтывал нашу любительницу искусства, я сверил это изображение с картой Петербурга на стене в офисе. Мне удалось точно определить его местоположение на Васильевском острове.

– И кто там живет, по-твоему?

– Аполлон, конечно.

– Но купюра же принадлежала… – начал я.

Данила коротко кивнул. Похоже, для него в этом деле все было уже ясно.

– Ты не хочешь рассказать, как пришел к такому выводу?

– Пойдем, и сам все увидишь, – сказал он.

Ориентируясь по нарисованной на купюре карте, мы в конце концов пришли к пересечению Среднего проспекта и 16 линии. Стрелка упиралась в то, что в реальности было невзрачным доходным домом. Он был выполнен в классицистическом стиле, без особых изысков на фасаде. Дай Бог, что время над ним смилостивилось, а может проводили реставрацию. На первом этаже располагались продуктовый магазин и рюмочная. Вход к парадным был, очевидно, со двора, куда вела просторная арка.

– Там указана квартира? – спросил я, кивая на банкноту.

– Не указана. Давай поспрашиваем. Ты загляни в рюмочную, а я в продукты.

Мы разделились, но наши расспросы оказались бесплодными. В рюмочной лежали три тела, у которых спрашивать что-то было бесполезно. Человек за стойкой курил «электронку» и при вопросе, видел ли он здесь высокого блондина, только пожал плечами. Данила тоже вышел без наводок, зато с яблоками. Мы зашли через арку во внутренний двор, сели на скамейку и стали молча жевать яблоки. Наверно, мы ждали, когда из одной из парадных появится Аполлон. Или пока Данилу не озарит одно из его «пониманий», как он выразился тогда в метро.

От яблок захотелось есть еще сильнее. А от теплой погоды, которая даже летом в Петербурге редкость – спать. Я распахнул рубашку, опустил локти на спинку скамьи и, откинув назад голову, стал смотреть в небо. От круга полуденного солнца вдаль тянулась вереница облаков, словно ветром сдуло лепестки с ярко-желтого цветка. Такого узора на питерском небе я еще не видел. Именно питерское небо – такое разное и изменчивое, капризное и непостоянное – вдохновляло меня все эти годы. Стоило мне отчаяться в чем-то – например, что я не найду работу – я выходил на улицу и смотрел на небо. Да и когда я писал картины с натуры, я всегда старался как можно интереснее изобразить питерскую вышину.

Предаваясь ленивой неге, я постепенно задремал. Во сне я почему-то перенесся в квартиру Данилы и сидел на стуле в его комнате. Он сидел передо мной в своем полном облачении – мундире и фуражке – а я писал его портрет. Притом оказалось, что в его комнате уже и так было много портретов. «Почему ты не показываешь их никому?» – спрашиваю я его. Он молчит и продолжает просто позировать. Меня это почему-то злит, я встаю, подхожу к нему. Вблизи понимаю, что это не Данила, а капитан Будко. Он встает, подходит к моей работе и говорит: «Никто еще не написал портрета современного героя». А я говорю: «Я обязательно напишу».

Из этих бессвязных грез меня вывели толчки и шепот Данилы.

– Просыпайся, – раздался голос у самого уха, – Аполлон здесь.

Пары мгновений мне хватило, чтобы вернуться во двор на Васильевском острове. Данила кивнул на парадную напротив нас. Около нее стоял тип в черном, которого мы видели у Артемиды. Правая рука его судорожно шарила по карманам брюк, вероятно, в поисках магнитного ключа от домофона. Судя по всему, добирался сюда он пешком – пола плаща была изорвана в клочья в том месте, где он зацепился за ограду. Он стоял спиной к нам и не замечал нашего присутствия.

– Откуда ты узнал, что это Аполлон? – шепотом спросил я.

Но тут незнакомец сам дал мне ответ на этот вопрос. Он запустил руки в густую черную шевелюру на голове и резко стянул с себя весь огромный ворох волос. Под массивным париком обнаружились густые локоны золотых волос. Точь-в-точь, как у Аполлона! Тем временем, он запустил руку в парик и выудил оттуда связку звенящих ключей. Пропищал входной замок, и он скрылся за дверью.

Данила сорвался с места и через секунду уже схватился за ручку – в считанных миллиметрах от встречи двери с магнитным замком. Мы нырнули внутрь и оказались в сумраке парадной. После залитого светом двора глаза еще не привыкли к темноте, и внутри ничего не было видно. Только в нос ударял запах плесени, старых камней и чего-то гнилого. Когда глаза начали различать покрытые трещинами ступени перед нами, мы поднялись наверх.

Чуть выше, на ступеньках лестницы, сидел мужчина с животом размера перезрелого арбуза. Одной рукой мужчина прислонял к губам сигарету, другой – периодически подхватывал со ступеньки пиво и с шумом опорожнял в глотку.

– К кому? – спросил он, завидев нас еще внизу лестничного пролета. Но сам и ответил, – А, к Завулону этому. Ну идите.

– Аполлону, – поправил я, – А как вы узнали?

– Да к нему такие только и шастают, – процедил он. Проводил нас мутным взглядом, выражавшим презрение, – Выпендрежники.

Мы проглотили оскорбление и прошли мимо этого Цербера комуналки. Внутри было совсем иное зрелище, чем в квартире Артемиды. Честно говоря, то, где мы оказались, трудно было назвать даже квартирой. В полутьме единственной лампы, светившей с потолка противным желтым цветом, я различил щербатые стены, которые пестрели пятнами сколов, словно кто-то удовольствия ради бил по ним огромным молотом. На стенах и по потолку протянулись сплетенные жилы проводов. Никакой системы и замысла в этих переплетениях не было – часть проводов вела к черным от грязи выключателям, другая оканчивалась веером рассыпанных голых контактов.

На полу были постелены куски картона. В некоторых местах картон истерся и порвался, обнажив раздробленную плитку. По бокам весь коридор был уставлен разнообразной утварью жильцов и просто мусором. Старый велосипед, пустые пятилитровые бутылки из под воды, стеклянные бутылки из-под пива, деревянный мольберт, гладильная доска – все это и многое другое словно на авангардистской выставке тянулось вдаль. Ряд вещей продолжался, уходя в темноту. Из этой темноты раздавались шипящие звуки, будто что-то жарили на сковородке. Доносился и характерный запах – не то сало, не то кусок башмака обжигали на максимальном огне.