Антон Тамонов – Цивилизация Вавилон. Предчувствие (страница 4)

Гибадуллин прильнул к плите, его нос почти касался холодной поверхности рядом с местом стыка. Он протёр рукавом заляпанный пылью участок гравировки, его пальцы оставили влажные полосы на серой глади. «Шайтан…» – вырвалось у него почти беззвучно. Он щурился, пытаясь разглядеть детали в косом свете.

– Вижу… как… странные узоры… только… страшные они… – Его лицо исказилось гримасой первобытного страха. Он резко отпрянул назад, словно его коснулось что-то невидимое, – там… буквы… но они… будто движутся? – Солдат запутался в собственных ощущениях, тыльной стороной ладони нервно потёр веко, – глаза болят, когда смотришь… – Гибадуллин отступил на шаг, спина его ударилась о глиняную стену траншеи. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он зажмурился, затем снова взглянул на плиту – символы были неподвижными, но на периферии зрения создавалось жуткое ощущение их медленного, ползучего смещения. Отражение солнца в гладкой поверхности плиты вдруг показалось ему не светом, а взглядом чего-то огромного и спящего в глубине земли.

В этот момент сверху послышался голос Макарова.

– Я три метра прошёл в сторону… а эти плиты… – его голос сорвался на полу крик, заглушаемый воем двигателя экскаватора и лязгом гусениц, – …они уходят ещё дальше… под лес!

Последние слова прозвучали с оттенком чистой паники, техника замерла на краю траншеи. Макаров выглянул из кабины, его лицо под слоем грязи было серым, как зола. Он криво сидел на огромном сиденье экскаватора, словно силы покинули его тело. Пальцы его крепко впились в холодный металл поручня кабины. – Там… там, где лес… я ковшом чуть подцепил грунт выше плиты… и эти… эти стыки… – он сделал паузу, глотая воздух, – они продолжаются! Ровно так же! Дальше в землю уходят! Насколько – хрен его знает! Минимум на десяток метров вглубь тайги! – Он махнул рукой в сторону нетронутого массива тёмной хвои и вековых кедров, возвышавшихся над краем вырубки всего в пятидесяти метрах от траншеи. Оттуда тянуло холодом и запахом влажной прелой хвои – обычным летним ароматом тайги, но теперь он казался зловещим, как дыхание самой находки. Солнце скрылось за вершинами деревьев, отбрасывая длинные тени прямо на плиту в траншее.

Гибадуллин медленно поднял глаза от микроскопических знаков, которые только что рассматривал вместе с Василием. Его взгляд скользнул по безупречной линии стыка, затем перевёлся на гладкую плоскость плиты, отражавшую красноватый отблеск солнца, уже клонившегося к закату в небе над тайгой. Его губы подёрнулись странной судорогой.

– Точно взлётка… – пролепетал он еле слышно, больше для себя, чем для Василия. Его глаза расширились, наполнившись внезапной, почти мистической уверенностью человека, вспомнившего древние предания своей земли. Он глотнул воздух, и голос его окреп, став хриплым шёпотом, перекрывающим лязг техники: «Виманы…» – Слово повисло в воздухе тяжёлым, непонятным камнем. Василий нахмурился не понимая. Гибадуллин обернулся к нему, его лицо исказила смесь страха и странного религиозного экстаза. – В старых книгах… в Индии… летающие колесницы богов… Виманы! – Он ткнул пальцем в плиту под их ногами: – их посадочные места! Они такие же гладкие! И прочные! И пишут на них знаками солнца!

«Виманы…» – прошептал Василий Савельев, машинально повторяя странное слово, будто пробуя его на вкус. Ледяное эхо от осколка в его руке вдруг стало ощутимым пульсом, синхронизировавшимся с ритмом угловатых символов на плите. Физик внутри него возмущался: сказки! Мифы! Но детектив, живший в его сердце с детства, лихорадочно сопоставлял факты. Идеальная плоскость под двухсотлетним лесом. Глубина, исключающая современные технологии. Материал, отвергающий сталь и бетон. Гладкость, противоречащая инженерным законам. И эти письмена – нечеловечески точные. Что, если Гибадуллин не сумасшедший? Что, если это действительно… платформа? Для чего-то, что *прилетало*? Ужас и восхищение смешались в его груди ледяным коктейлем.

Рычащий экскаватор Макарова внезапно замолчал. Грохот стих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, которую тут же заполнил тяжёлый топот сапог по глинистому склону. Все головы резко повернулись вверх. На краю траншеи стоял капитан Тарасов. Его лицо пылало багровой краской не от жары, а от ярости или сдержанной паники. Куртка была расстёгнута на вороте, воротник мокрый от пота, глаза – узкие щёлочки в опухших веках. Он тяжело дышал, будто бежал через всю тайгу. Василий мгновенно спрятал маленький осколок в карман, ощутив жгучую потребность сохранить артефакт. Гибадуллин замер, прижимаясь спиной к стене траншеи, как застигнутый врасплох заговорщик. Солдаты наверху застыли в ожидании.

Тарасов не смотрел на плиту. Его взгляд скользил поверх голов, уставясь вдаль, будто оценивая масштаб катастрофы – остановленной стройки, уставившихся лиц, немой вопрос в глазах подчинённых. Он резко плюнул вниз, серый комок слюны упал на гладкую плоскость плиты у ног Василия, растёкшись влажным пятном по тёмно-серой поверхности.

– Значит так! – голос офицера гаркнул, словно разрывая натянутую тишину ножом. Он сделал шаг ближе к краю, осыпающаяся глина полетела вниз. Командный тон был натужным, искусственным, как маска. – Слушай приказ! – Сапог его опустился на ковш экскаватора Макарова с глухим металлическим стуком. – Разговоры отставить! – Он бросил испепеляющий взгляд на Гибадуллина и Василия, замерших у плиты. – Траншею докопать! – Палец резко ткнул вниз, указывая на уже почти достигнутую проектную глубину четыре метра у противоположной стены траншеи, где не было никаких плит. Туда, где бульдозер Василия должен был работать. – Макаров! Тебя куда понесло? Копай там, где указано планом! Глубину под слой гравия выдерживать!

Он перевёл дыхание, рывком поправил фуражку. Голос его трещал, как перегретый двигатель.

– Эту… аномалию… – он кивнул в сторону плит, избегая смотреть на них прямо, – …камень засыпать! Прямо сейчас! Самосвал с песком подогнали! – Василий взглянул наверх – действительно, КАМАЗ стоял недалеко от края, из кузова сыпался мелкий гравий с песком.

– График наверстать! Чтобы к утру первый слой гравия был уложен! – Приказ вырвался криком, подчёркнутый резким жестом руки, будто рубящим невидимого врага. Его глаза метались, избегая застывших лиц солдат и ледяного сияния плиты.

– Савельев! Ты с бульдозером где? Давай, равняй дно! Подсыпай гравий в эту… яму! – Он повернулся к куче песка и щебня, сгруженной рядом. – Остальные! Лопаты в руки! Заваливать этот участок! Бункер старый, фундамент… неважно! Закапывать!

Василий замер, маленький осколок в кармане, казалось, жёг бедро сквозь ткань. «Закапывать?» Его детективная логика взбунтовалась. Это была главная улика! Но приказ – закон. Он медленно подошёл к бульдозеру, ощущая на себе тяжёлый взгляд Тарасова. Гусеницы заскрежетали по камням, двигая машину к насыпи гравия. Лезвие бульдозера с грохотом врезалось в гору щебня. Первый ковш холодного камня обрушился вниз, ударившись о гладкую поверхность плиты с глухим стуком. Серый гравий покатился по чёрной плоскости, как капли дождя по стеклу, заполняя прилегающие углубления. Василий глянул вниз – белёсый островок слюны Тарасова уже исчез под навалом…

Глава первая. Два с половиной года спустя.

«…Итак, статья девятнадцатая Уголовно-процессуального кодекса гласит…» – голос профессора Костомарова звучал как далёкий гул реактивного двигателя над тайгой. Василий Савельев сидел у окна юридического факультета, пальцы сжимали простую шариковую ручку. За спиной – четвёртый курс, впереди – диплом. За окном Неву серебрил холодный ветер, а перед глазами стояла непоколебимая плоскость той плиты: тёмно-серая, почти чёрная, холодная, принимающая первый ковш гравия с глухим стуком. Слово «Виманы» эхом отзывалось в его костях.

Он выдернул себя из транса, черкнул в конспекте. Право. Справедливость. Его новый арсенал. Но в шкафу в общежитии лежал тот кусочек – единственный свидетель таёжного молчания. Уже два с половиной года прошло… или всего? Василий провёл пальцем по стеклу, следя за холодной зыбью Невы. Ветер рассекал серые камни набережной ледяными ножами. «Древние боги», – всплыли слова Гибадуллина, словно масляные пузыри в болоте памяти. Тарасов тогда был похож на загнанного зверя. Почему? Ответы заперты под тоннами бетона где-то в красноярской глуши. И.… в его сознании, из которого уже никогда не выбросить ту плиту.

Лекция закончилась шуршанием бумаг и скрипом стульев. Василий медленно шёл по коридору Филфака ЛГУ, толпа студентов обтекала его, сливаясь в размытое пятно голосов. Первые месяцы после дембеля он горел как торф: перелопатил библиотеку, рисовал схемы микросотовой структуры на полях конспектов уголовного права. Потом пламя притухло – недостаток материалов для размышлений, отсутствие новых фактов и необходимость жить и думать о настоящем сделали своё дело. Но память… её не сотрёшь…

Василий вспомнил, как он, ещё в восемьдесят седьмом, в первый же день после восстановления пришёл в библиотеку и спросил, есть ли у них что ни будь про «древние камни» …

***

Библиотекарь по имени Михаил Семёнович, или просто, «Семёныч», как его все звали, посмотрел на него поверх очков так, что Василий почувствовал себя первокурсником на допросе у декана. Старичок долго молчал, ворочая в руках карточку читателя Савельева, будто пытаясь по ней прочесть подлинные мысли студента. Его пронзительный взгляд – ледяной и острый, как сибирский ветер – казалось, проходил сквозь Василия насквозь.