Антон Тамонов – Цивилизация Вавилон. Предчувствие (страница 3)

«Чертовщина…» – прошипел Тарасов, его дыхание стало частым, поверхностным. Он бросил осколок на гладкую плоскость плиты. Тот подпрыгнул с неожиданной упругостью и замер, отражая луч солнца странным, глухим сиянием.

Василий наблюдал за этой пляской осколка из кабины бульдозера, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Армейский бетон трескался кусками, как сухарь. Этот – лишь откололся крошечным фрагментом под ударами лома и кувалды и вёл себя как… пластик? Или что-то совершенно иное? Гибадуллин медленно поднялся с колен после того, как подобрал отскочивший кусочек. Он зажал его в ладони, переворачивал, разглядывая прищуренными глазами на фоне тёмной плиты. Его узкое лицо помрачнело от смутного понимания.

– Товарищ капитан… – его голос звучал неуверенно, но в нём пробивалась догадка, родившаяся из сельской смекалки и школьных уроков истории, – похоже, что тут до нас тоже кто-то взлётку строил… только очень давно… – Он почти задохнулся, пытаясь выдохнуть это предположение, словно оно было слишком тяжёлым для мыслей солдата. Его палец ткнул в плиту под ногами, – смотрите… прямо как наши плиты аэродромные… только вот… гладкие, – он умолк, поняв абсурдность сравнения. Какая взлётная полоса могла быть закрыта на четыре метра в глухой тайге под двухсотлетним лесом? И кто? Римляне? Чингисхан? На этой глубине?

Капитан Тарасов резко вскинул голову. Его глаза сверкнули диким огнём. «ЦЫШ!» – его шипение перекрыло шёпот сверху и робкий голос Гибадуллина. Офицер яростно сжал кувалду в руках, его суставы побелели от натуги.

– Болтовни – ноль! – он бросил косой взгляд на солдат наверху, замерших в ожидании приговора, – это просто… особо прочный старый бетон! Подумаешь, находка! Ещё и не такое откапывали… Его голос ломался от натянутой уверенности. Он нервно потянул рукав куртки и бросил испепеляющий взгляд на рядового Макарова, который всё ещё стоял у экскаватора.

– Макаров! Ты чего там замечтался?! Пошёл заводить экскаватор! – Копай траншею глубже вдоль этой стены! Сними ещё землю над плитами! Аккуратно! – Его команда сорвалась на крик, обнажая трещину в самообладании. – Выяснить габариты этой помехи!

– Есть, товарищ капитан! – рядовой Макаров резко выпрямился, снял пилотку, вытер лоб рукавом и кинулся к тяжёлой машине. Земля задрожала под тяжёлыми гусеницами экскаватора, приближающегося к краю траншеи. Лязг и треск веток звучал как дробь барабана перед боем.

«Пойду доложу…» – буркнул Тарасов себе под нос, его лицо оставалось каменным, но пальцы нервно теребили перстень. Он начал выбираться из траншеи, цепляясь за корни и выступы глины, сапоги скользили по осыпающейся стене. Его движения были резкими, лихорадочными – будто земля под ногами вдруг стала раскалённой. Оторвавшись от стенки наверху, он махнул рукой в сторону солдат, всё ещё толпившихся у края пропасти:

– Пацаны, а ну, за лопатами! Расчистить насколько возможно… час работы максимум! – Он рывком поправил куртку, запачканную серой глиной и странной пылью с плиты, и кинул последний взгляд вниз, на гладкую черноту. Его голос сорвался на полушепот: – …но чую, что получим мы завтра нагоняй за простой… – В его глазах мелькнуло нечто большее, чем страх перед выговором – предчувствие фундаментальной катастрофы.

Василий, которого призвали после второго курса юридического факультета, уже знал, что после армии он окончит юридический, станет следователем, может быть даже и по особо важным… Он в детстве начитался детективов, книжек про сыщиков и просто грезил о такой работе. Он смотрел на плиту под его бульдозером, и его аналитический ум уже начал свою работу. Василий молча следил за происходящим из кабины бульдозера, руки всё ещё крепко сжимали рычаги. Его пальцы дрожали, но не от страха перед офицером, а от внутреннего напряжения. Его ум, приученный университетской библиотекой к анализу улик и построению логических цепочек, уже работал на пределе. «Пропорции прямоугольника… идеальные углы… глубина залегания под девственным лесом… материал неметалл, не бетон… гладкость аномальная…» Он мысленно перебирал факты, отсекая невозможное. Старый бункер? Слишком глубоко, слишком гладко, слишком… чуждо. Доколумбовая цивилизация? В сибирской тайге? Абсурд. Его взгляд упал на крошечный скол у стыка плит – тот самый, что получился от лома Тарасова. «Физические свойства не совпадают ни с одним известным материалом», – констатировал внутренний голос будущего юриста, – значит, неизвестный… Это открытие леденило душу и одновременно зажигало в ней навязчивую, почти детективную искру любопытства. Кто? Когда? Зачем? И главное – что *это* такое?

Василий медленно вылез из кабины. Горячий металл рамы обжёг ладонь, но он почти не почувствовал этого. Его внимание было приковано к Гибадуллину, который стоял у плиты, зажав в кулаке осколок – тот, что откололся от стыка при последнем ударе Тарасова. Солдат переворачивал его в пальцах, разглядывая с напряжённым непониманием человека, столкнувшегося с алгеброй после жизни в мире простой арифметики. Его лицо было бледно под слоем пыли и пота.

– Тимур, – обратился Василий, голос его звучал неожиданно спокойно в натянутой тишине траншеи, заглушённой приближающимся лязгом гусениц экскаватора Макарова, – дай-ка мне этот осколок… тот, что ты подобрал, – его просьба была не приказом, а доверительным шёпотом следователя, начинающего собирать вещественные доказательства. Гибадуллин вздрогнул, словно очнувшись, и протянул руку. В открытой ладони лежал кусочек размером чуть больше ногтя, острый как бритва, необычный, даже на расстоянии.

Василий снял рукавицу и осторожно принял крошечный фрагмент из дрожащей ладони Гибадуллина. Осколок сверкнул гладкой поверхностью, противоречащей его пониманию. Он поднёс находку к глазам, заслонив ладонью от солнца. Материал не был однородным: под слоем глазуривидной чёрной плёнки просматривались микроскопические ячейки, как у современного бетона, но ровные и упорядоченные, как пчелиные соты. Структура напоминала что-то искусственное, но нечеловеческое – слишком совершенное, слишком чуждое. На срезе свет преломлялся странно, создавая иллюзию глубины, будто Василий смотрел не на поверхность, а в бездонный колодец.

Гибадуллин зашептал, переминаясь с ноги на ногу:

– В Самарканде на раскопках… видел старую плитку… похожу, только светлую… – Василий почти не слушал. Он поворачивал осколок в пальцах, ощущая его структуру – под гладкой поверхностью ощущались микроскопические грани, будто материал был выращен, а не вылит. Его пальцы осторожно прошли по краю обломка, вызывая благоговейное удивление и восторг. «Никакой бетон так не застывает», – подумал он, вспоминая университетский курс криминалистики. Его взгляд скользнул вдоль гигантского прямоугольника плиты в глиняной стене. Лучи солнца падали косо, и вдруг он заметил нечто: едва уловимая гравировка по краю плит. Мелкая, почти незаметная, цепочка знаков. Василий замер, забыв дышать – виде́ние было мимолётным, смутным, как морок, но слишком реальным.

В этот момент грохот экскаватора Макарова стал оглушительным. Тяжёлый ковш Э-5052 опустился точно в точке, указанной Тарасовым – чуть выше открытого правого края плиты, где стена траншеи плавно уходила в нетронутый грунт. Стальные зубья врезались в плотную глину с хрустом дроблёных костей. Первый укус ковша вырвал кубометр земли, обнажив свежий срез глубины: – серый суглинок, переходящий в жёлтую полосу песка. Земля послушно летела в отвал экскаватора – туда, где уже лежали кучи вынутого грунта. Макаров работал сосредоточенно, лицо его было напряжено от усилий управления рычагами. Гусеницы экскаватора медленно ползли вдоль края траншеи, позволяя ковшу углубляться и снимать пласты грунта параллельно зловещей стене. С каждым движением он аккуратно вкапывался в землю над уходящими в стену траншеи плиты, пытаясь понять их истинные габариты и направление. Пыль стояла столбом, смешиваясь с густым запахом раскалённого металла и выхлопных газов.

Василий не отрывал глаз от места, где, как ему показалось, мелькнули знаки. Луч солнца скатился ниже, косым углом прорезая пыльную мглу над траншеей. Он прищурился, заслоняя ладонью боковой свет. Да, там, прямо по краю дальней плиты, где она стыковалась с соседней, шёл тончайший рельеф. Не царапины от ковша или лома, а намеренная гравировка – длинная цепочка угловатых символов, напоминающих одновременно клинопись и схему электрических схем. Они были микроскопически мелкими, но идеально выверенными, как будто вырезаны лазером. Осколок в руке, казалось, пульсировал в его пальцах, будто синхронизируясь с ритмом этих знаков. Он чувствовал, как холод мурашками пробежал по его спине. Гибадуллин стоял рядом, пристально вглядываясь в указанное место, его дыхание стало поверхностным, неровным. Его губы шевелились беззвучно.

– Тимур… – Василий прошептал так тихо, что слова едва вырвались из пересохшего горла. Грохот экскаватора Макарова заглушал его почти полностью. Он повернулся к товарищу, его глаза, широко раскрытые от открытия, метнулись к Гибадуллину, – ты… ты тоже это видишь? – Его указательный палец, всё ещё сжимавший маленький осколок, дрожал, направленный точно вдоль плиты к месту загадочной гравировки. Он пытался прочесть узор – символы не походили ни на кириллицу, ни на латиницу, ни на знакомые ему археологические находки. Они изгибались и ломались под невозможными углами, создавая ощущение движения. – Вон там… по самому краю… как будто… письмена… – Его голос сорвался на хрип. Аналитический ум уже рисовал сценарии: инструмент для создания такого – фантастика для 1987 года. Сама глубина залегания исключала современное происхождение. Ощущение чуждости, исходившее от материала и этих символов, сковывало его тело ледяной усталостью. Это было *написано*. Кем-то. Или чем-то.