Антон Сорвачев – Севен и Шрам. Книга 1 (страница 1)
Антон Сорвачев
Севен и Шрам. Книга 1
Севен и Шрам. Книга 1
Глава 1.
Вкус респауна всегда отдавал жженой резиной и дешевым машинным маслом.
Севен разлепил веки. Серое небо Внешнего Кольца сочилось радиоактивной моросью, а в затылке пульсировала тупая, тягучая боль — фантомное эхо недавней дефрагментации сознания. Он выплюнул на ржавый песок сгусток синтетической слюны и попытался сесть.
Справа, прямо на сетчатке, с издевательским мелодичным треском развернулся голографический интерфейс. Небесно-голубой, с закругленными, мягкими краями — дизайн, призванный снижать уровень кортизола у пользователя.
Севен криво усмехнулся, глядя на мигающий таймер обязательных работ. В эпоху Империума смерть была трагедией. В эпоху Киберматриархата бессмертие стало высшей формой рабства. Матриархальный Левиафан не позволял своим батарейкам разряжаться. Респаун был не божественным даром, а пинком охранника, возвращающего винтик на конвейер. Зачем уничтожать врага, если можно переписать его онтологию так, чтобы он сам, с радостным слюноотделением, фармил для тебя руду в надежде на виртуальное поглаживание?
Он поднялся на ноги, отряхивая свой защитный комбинезон — тяжелую, прорезиненную хламиду со свинцовыми вставками. Из плечевых пластин были грубо, с мясом выдраны RFID-маячки, обязанные транслировать окружающим статус лояльности и уровень дохода владельца. В Матриархате 2.0.4 одежда должна была кричать о твоей полезности. Костюм Севена молчал, воняя машинным маслом и радиацией, делая его слепым пятном для радаров «Материнской Воли».
На затылке привычно заныл экранированный нейрошунт. Севен сам обмотал порт медной проволокой и залил смолой, чтобы снизить пропускную способность. Из-за этого интерфейс Системы постоянно сбоил, но это была честная цена: медный фильтр отсекал 90% «Белого Шума» — навязчивой рекламы лутбоксов внимания и трансляций чужого успешного успеха. Он променял цифровой комфорт на спасительную мигрень.
Севен похлопал по бедру. Там, в самодельной кобуре, покоилась его главная ересь: тяжелый кинетический револьвер допатчевой эпохи. Кусок вороненой стали без смарт-линка, автоприцела и, самое главное, без биометрического блокатора, завязанного на социальный рейтинг. Современные плазмомеры отключались, если ты пытался навести их на того, чей Индекс Востребованности выше твоего. Револьверу было плевать на социальные иерархии. Он подчинялся только законам тупой, объективной баллистики.
Интерфейс снова звякнул, выбрасывая перед глазами розовое облачко уведомления.
— И тебе доброго утра, алгоритмическая сука, — прохрипел Севен.
Он двинулся сквозь лабиринт покореженного металла. Ему не нужна была голографическая улыбка, сгенерированная нейросетью на основе анализа его детских травм. Ему нужен был плазменный реле-модуль. Без него реактор «Эгоцентрика» оставался лишь мертвым куском свинца.
Спустя сорок минут блужданий по кислотным лужам, Севен увидел его. Модуль тускло отсвечивал медью в недрах разбитого челнока. Севен потянулся к нему, но краем глаза уловил смазанное движение.
Из-за груды искореженных шасси на него бросился человек. Точнее, то, во что Система превращала мужчин на дне социальной пирамиды. Впалые щеки, безумный взгляд, нейрошунт на виске мигает тревожным красным. Он не пытался убить Севена ради выживания. Он пытался спасти свой рейтинг.
— Мой квест! — завизжал сталкер, размахивая тяжелым обрезком арматуры. — Мой сплав! Жрица обещала посмотреть мне в глаза!
Севен не стал отступать. Его рука привычным, отработанным движением скользнула к бедру.
Сталкер даже не попытался уклониться. Вокруг его тела мерцал полупрозрачный купол системной защиты —
Но револьвер Севена не был подключен к Системе.
Грохот выстрела разорвал кислотный туман. Девятиграммовая пуля, проигнорировав цифровой купол, как несуществующую математическую абстракцию, раздробила сталкеру коленную чашечку.
Арматура со звоном выпала из его рук. Мужчина рухнул в грязь, завыв от боли. Цифровая аура мигнула и рассыпалась каскадом пикселей — Система не понимала, как обрабатывать урон, нанесенный законами Ньютона, а не строками кода.
Севен подошел и спокойно вытащил реле-модуль из челнока. Он победил, доказав превосходство грубой физики над виртуальными статусами.
Но тут интерфейс выдал системный лог ближайшего окружения. Севен посмотрел на поверженного врага.
Мужчина не держался за простреленное колено. Сталкер смотрел остекленевшим взглядом в пустоту перед собой, где висел его собственный, невидимый Севену HUD. По грязным щекам текли слезы, полные абсолютного, детского отчаяния.
Над головой сталкера всплыл системный статус, доступный для чтения:
Триумф Севена испарился, оставив после себя привкус пепла. Он вдруг понял, что только что прострелил ногу не врагу, а собственному отражению в кривом зеркале Матриархата. Этот жалкий кусок мяса плакал не от пули, раздробившей кость, а от того, что алгоритм лишил его симуляции материнской любви. Система превратила их инстинкты в поводки, а насилие между мужчинами сделала просто механизмом регулировки рейтинга. Севену стало физически тошно. Револьвер не сделал его свободным — он просто позволил ему стать более эффективным палачом в чужой тюрьме.
Сплюнув кровавую слюну, Севен отвернулся и пошел прочь, сжимая в руке реле.
Ангар с моим кораблем находился в старой пусковой шахте, погребенной прямо под поверхностным слоем Свалки. Ее скрывал массивный купол из свинца и железобетона, засыпанный тридцатиметровым слоем спрессованного радиоактивного мусора, который надежно глушил любые сканирующие лучи Системы.
Я нашел это место полгода назад, вычисляя слепые зоны алгоритмов. Там, где Жрицы видели на своих картах лишь статичный «белый шум» и мертвую породу, я искал источник магнитных аномалий. Мне пришлось месяц рыть тоннель сквозь кислотный шлак, чтобы наткнуться на гермостворки шахты.
Именно здесь, в этой холодной свинцовой утробе, покоился он.
Корабль был отвратительно прекрасен. В нем не было ни одного плавного угла, ни одной обтекаемой панели, заботящейся о психологическом комфорте смотрящего. Это был ощетинившийся радиаторами, грубый клин из почерневшего титана и вольфрамовых плит. Он напоминал наконечник первобытного копья, отлитый для одной единственной цели — пробивать пространство. На его корпусе остались глубокие борозды от орбитального мусора и микрометеоритов, свидетельствующие о том, что этот монстр когда-то знал, что такое настоящая, жестокая пустота.
Я узнал его имя в первый же день. Оно не транслировалось по Wi-Fi и не висело в виде красивой голограммы. Оно было грубо выштамповано на броневой плите у входного шлюза, поверх заводских индексов, выцветшей желтой краской: «ЭГОЦЕНТРИК». Скорее всего, так его окрестили контрабандисты прошлого, для которых независимость была важнее кислорода. Это название идеально ему подходило. «Эгоцентрик» был воплощением доцифрового солипсизма — он доказывал свое существование собственной гравитацией, массой и огневой мощью, а не социальным рейтингом.
Внутри он оказался еще суровее, чем снаружи. Никаких «умных» тканей или подстраивающихся под настроение интерфейсов. Пространство рубки было безжалостно тесным. Стены оплетали пучки кабелей толщиной в руку, убранные в кевларовую оплетку. Тумблеры и рычаги требовали реального физического усилия для переключения — тяжелая гидравлика не понимала легких касаний. Кресла пилотов напоминали пыточные ложементы, спроектированные исключительно для выживания при критических перегрузках. Здесь пахло старой смазкой, озоном и холодной, непоколебимой физикой.
Я прошел в инженерный отсек и подошел к панели малого реактора. Гнездо для стартового реле зияло пустотой. Вытащив из кармана добытый с таким трудом медный цилиндр, я с силой вогнал его в паз.