Антон Шаратинов – Номад (страница 4)
– Откуда едешь?
– С кладбища, – бросил Феникс, не поворачиваясь и почти не разжимая сжатых в тонкую линию губ.
Прозвучало грубо, почти и как "отвали", но Фениксу сейчас было абсолютно не до манер – даже перед людьми дороги, по сути такими же, как и он сам.
И добавил уже нормальным своим голосом, низким и хрипловатым, прикуривая от бензиновой "Зиппо":
– Мать умерла. Сегодня похоронил.
Дальнобойщик уже набрал воздуха, чтобы высказать наглому парню всё, что он думает о том, как того родители воспитали в детстве, но тут же осёкся.
Вид у Феникса был такой, будто он держится на ногах не благодаря, а вопреки.
Сразу повисло неловкое молчание. Наконец шофёр смущённо кашлянул и неловко сказал:
– Извини, брат.
Феникс ничего не ответил и даже не повернул головы, затягиваясь крепким датским табаком "звар".
Бармен поставил на стойку фляжку водки на треть литра и привычным движением свернул пробку.
Феникс сделал огромный глоток прямо из горлышка. Поморщился, вытер усы кулаком, пятернёй расчесал бороду.
Тракер покачал головой, вздохнул, повернулся и ушёл к своим.
Феникс долго сидел как каменная статуя, только прикладываясь то к бутылке, то к цигарке. К нему больше никто не подходил и даже рядом старались не задерживаться.
Допив водку, Феникс вдавил окурок в пепельницу, бросил на стойку купюру – с явным перебором – и пошёл к выходу.
Бармен проводил его взглядом, каким часовой с вышки провожает приговорённого, которого конвой ведёт к стенке.
Феникс оседлал "Пэнхед", даже не надевая шлема – тот остался под сеткой на крыле. Вещей у него с собой не было вообще никаких – только то, что на ремне и в карманах.
"Харли" медленно вырулил на дорогу, ведущую к большому городу.
К следующей жизни.
Или окончательной смерти.
Феникс и без всякого алкоголя уже не чувствовал себя живым.
ТРАССА В НИКУДА
Ветви старых дорог
Хлещут тебя по лицу.
Нас гоняет по свету ветер и рок.
Золотая листва, полыхая огнём,
Вместе с верностью рвётся к концу.
Лишь ночной чернозём,
Чернозём, да в небе звезда.
Юрий Шевчук "Ты не один"
Ночь. Шоссе. Пустота. Ни машины. Редкость для столь значительной магистрали.
Фонари мерцали так, будто сами сомневались, нужно ли им гореть.
Феникс ехал слишком быстро для человека, который не знает, куда едет.
"Харли" тянул вперёд с тяжёлым, низким рыком – не злым, а упрямым, как старый пёс, который всё равно пойдёт за хозяином, даже если тот ведёт его в никуда.
В голове стоял алкогольный туман. Не пьяное веселье – вязкая мутная плёнка, из-за которой дорога казалась не прямой, а слегка изогнутой, будто ею кто-то дышал.
Каждая неровность говорила одно и то же:
"Сбавь".
Он не сбавлял.
Ветер трепал капюшон, смешивая запах бензина, холодной сырости и чего-то ещё – может, собственной усталости.
Иногда ему мерещились лица в тенях на обочине, но это было привычно: ночь любит играть с теми, кто едет один.
Где-то впереди мигал одинокий фонарь. Или не мигал – просто так казалось глазам, перегруженным дорогой.
Промелькнули какие-то строения, похожие на останки заброшенной фермы.
Шоссе вдруг выпрямилось, как натянутая струна, и новый отрезок асфальта будто выстрелил под колесо.
Фонарь вырос, распался на россыпь мелких огней – и из темноты вынырнула ядовито-неоновая вывеска:
HIGHWAY INN
"Кафе", – подумал Феникс и вдруг ощутил смертельную усталость. Не ту, от которой хочется спать, а ту, от которой хочется просто лечь и перестать быть собой.
Кофе. Много кофе. Больше, чем влезает в собственноручно разваренный бензобак.
Не сбавляя скорости, он повернул туда, где, как ему показалось, был съезд к стоянке.
Асфальт потемнел, сузился, превратился в короткий коридор между светом и тьмой.
И тут сбоку надвинулась тень – тяжёлая, лакированная, с хищным отблеском фар.
Удара он не почувствовал.
Просто погас свет.
ИНЕССА
Если бы ты знал эту женщину —
Ты бы не стал пить с ворами,
Ты бы не стал ходить по грязи и разбрасываться волосами.
Илья Кормильцев "Тутанхамон"
Инесса ахнула, как будто удар пришёлся по ней самой, а не по этому невесть откуда взявшемуся мотоциклисту.
Шок прошил её молнией. Но оцепенение длилось секунду – дальше включилось то, чему её научили годы сцены: сначала дыхание, потом мысли.
"Вот так прежний мир и рушится, – мелькнуло у неё, – за доли секунды. Как этот человек под моим бампером".
Она стиснула руль, чувствуя, как дрожат пальцы.
"Всего-то заехала размять ноги и выпить кофе по пути с гастролей. И почему я не поехала автобусом, вместе со всеми? Нет ведь, захотелось в звезду поиграть! Вот и зазвездилась!" – в сердцах выругала он сама себя.
Однако руганью делу не поможешь.
Инесса отстегнула ремень – нарочито медленно, будто от этой медлительности что-то ещё могло исправиться, – и вышла из машины.
Мотоцикл лежал придавленный передком "Ягуара" почти весь, только высокий чопперный руль торчал как рога антилопы, которую настоящий живой ягуар заломал и сейчас будет пожирать.