Антон Седов – Последний свидетель себя (страница 6)

Ирина приехала ровно в 9:30. Сегодня она выглядела иначе: строгий серый костюм, собранные в хвост волосы, на поясе кобура. Никакой расслабленности. Только холодная деловитость следователя, который идёт на важный разговор.

— Кравцов живёт в пригороде, — сказала она, едва Артём сел в машину. — Частный дом. После закрытия программы его не арестовали, а отправили под административный надзор, но пять лет назад он исчез из поля. Всплыл вчера. Мои ребята пробили его по старым базам — он вернулся в город месяц назад. Живёт один. Дом оформлен на подставное лицо, но это точно он.

— Почему он согласился на встречу?

— Я не спрашивала согласия. Просто сообщила, что мы приедем. Если откажется — будем действовать официально. Но мне кажется, он ждал нашего визита.

Она вырулила на проспект. Машин было мало — воскресное утро, город ещё не проснулся. Артём смотрел на проплывающие витрины и молчал. В голове до сих пор звучали обрывки вчерашних голосов, и каждый из них принадлежал ему.

У поста ДПС Ирина притормозила.

— Кофе хочешь? — спросила она, кивнув на придорожный киоск. — Нам ещё минут сорок ехать.

— Давай.

Они вышли. Утро было прохладным, но безветренным. От ларька пахло свежей выпечкой и зерновым кофе. Артём взял два стаканчика и уже повернулся к машине, когда услышал за спиной незнакомый голос — старческий, надтреснутый, но отчётливый:

— Власов… Объект номер четыре-семь. Точно. Я тебя помню.

Он обернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина в выцветшей серой куртке и мятых брюках. Лицо изрезано морщинами, на носу — старые очки с толстыми стёклами. Пахло от него табаком и аптекой. Так пахнут старые аптекари и пенсионеры-медики.

— Простите? — Артём шагнул назад, инстинктивно напрягшись.

— Я говорю: помню тебя. Четвёртая группа, седьмой объект. Ты лежал в третьем блоке. — Старик смотрел не на Артёма, а сквозь него, словно читал невидимую табличку. — Тяжёлый случай. Двойное расщепление. Оригинал отказался уходить. Большая редкость.

— Вы ошиблись, — Артём попытался говорить спокойно, но пальцы, сжимавшие стаканчики с кофе, побелели. — Я не понимаю, о чём вы.

— Не понимаешь? — старик моргнул и вдруг впился в него взглядом, цепким, абсолютно осмысленным. — А должен. Тебя же предупреждали: одновременно существовать нельзя. Кто-то должен исчезнуть. Ты ещё не исчез. Значит, либо ты — настоящий, либо другой ещё не добрался до тебя.

Ирина, заметив сцену, подошла быстро и встала рядом.

— Кто вы? — спросила она тоном, не допускающим уклончивых ответов.

Старик перевёл взгляд на неё, потом снова на Артёма.

— Я санитар. Работал в клинике. Сорок лет. Меня уволили перед самым закрытием, сказали — забудь всё, что видел. И я забыл. Почти. Но иногда… — он постучал пальцем по виску, — память просыпается. Особенно когда вижу бывших пациентов. Живых.

— Бывших пациентов? — переспросила Ирина. — Вы хотите сказать, что видели его в клинике?

— Его, — старик ткнул скрюченным пальцем в Артёма. — И не его тоже. Вас было двое. Лежали в одном блоке, только в разных палатах. Один — тихий, почти не разговаривал. Второй — агрессивный, всё требовал, чтобы ему вернули «его жизнь». Говорил, что он настоящий, а тихий — подделка.

Артём почувствовал, как кофе обжигает пальцы сквозь пластик. Он почти не ощущал боли. Перед глазами снова поплыл белый коридор, и в этом коридоре стояли две кровати, а на них — два одинаковых человека.

— Что с ними стало? — выдавил он.

— С ними? — старик прищурился, будто вспоминая. — Тихий остался. Его выписали. А того, другого… увезли в морг. Сказали — передозировка седативных. Но я-то видел шприц. В нём был не седативный. Кто-то помог ему уйти. Или тихий перестал быть тихим. — Он усмехнулся беззубым ртом. — Знаешь, какая главная проблема с вашим братом? Никогда не угадаешь, кто из вас кто, пока один не умрёт.

Ирина взяла старика за локоть:

— Нам нужно с вами поговорить. Официально. Вы можете дать показания?

Старик испуганно выдернул руку:

— Нет, нет. Я ничего не видел. Я просто старый дурак, болтаю лишнее. Забудьте меня.

Он развернулся и быстро, почти бегом, скрылся за углом ларька. Ирина рванулась за ним, но когда добежала до поворота, за углом уже никого не было. Только пустой тротуар и шелест палых листьев.

— Чёрт, — выдохнула она.

Артём стоял на месте, глядя в землю. Кофе остывал в его руках, но он не пил. В голове билась одна фраза: «Вас было двое. Один — тихий, другой — агрессивный. Тихий остался, другого увезли в морг».

Если верить санитару, то тихий — это он. Выжившая копия, занявшая место оригинала. Агрессивный исчез. Но из записей с камер следовало, что сейчас в городе орудуют по меньшей мере два человека с его лицом. Значит, либо агрессивный не умер, либо копий больше, чем две.

— Власов, — Ирина вернулась, тяжело дыша. — Ты как?

— Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, я только что узнал, что я — тихая копия убийцы. Или что убийца — я. Одно из двух.

— Ты не убийца, — сказала она с неожиданной твёрдостью. — Я не знаю, кто ты — оригинал, копия, третья версия. Но убийца — не ты. Я видела твои глаза сегодня ночью. Убийцы так не боятся.

Она взяла его под руку и повела к машине. Он не сопротивлялся.

— Поехали к Кравцову. Он ответит за всё. А этого санитара я найду позже.

Машина тронулась, и пригородные аллеи замелькали за окном. Артём молчал, переваривая услышанное. В салоне тихо играло радио, и сквозь помехи пробивался чей-то далёкий голос — до странности знакомый. Он прислушался: это была запись ночного эфира, какой-то психологический подкаст. И голос, читавший текст, был его собственным.

Он выключил радио, не сказав ни слова. Ирина заметила, но тоже промолчала. С каждым часом загадок становилось больше, и каждая тянула за собой новую, как звенья бесконечной цепи.

Впереди показался частный сектор, а за ним, у кромки соснового бора, — старый двухэтажный дом с заколоченными окнами первого этажа. Навигатор пискнул, оповещая о прибытии.

— Вот мы и на месте, — сказала Ирина, заглушив мотор. — Дмитрий Сергеевич Кравцов. Создатель программы «Чистый лист».

— И человек, который может знать, сколько нас на самом деле, — добавил Артём.

Они вышли из машины и направились к двери. Прежде чем Ирина успела позвонить, дверь открылась сама — будто их ждали. Из тёмного проёма пахнуло холодом и чем-то сладковатым, похожим на запах лекарств.

На пороге стоял человек в мятом халате, с седой щетиной и воспалёнными глазами. Он был один. И он улыбался — устало, почти обречённо.

— Здравствуйте, Артём. Здравствуйте, капитан Соколова. Проходите. Я давно вас жду.

Глава 9. Гений и его чудовище

Кравцов провёл их в гостиную, больше похожую на захламлённый кабинет. Повсюду лежали книги, папки, распечатки. На стенах висели пожелтевшие схемы мозга, графики нейронной активности, старые фотографии в рамках. На одной из них — молодой Кравцов в окружении коллег на фоне того самого санатория, куда они ездили накануне.

Хозяин дома не предложил ни чая, ни сесть. Он опустился в кресло у окна и несколько секунд молча разглядывал Артёма так, будто смотрел в микроскоп на оживший препарат.

— Значит, вы всё-таки пришли. Кто-то из вас, — сказал он наконец. — Я предполагал, что это случится раньше. Но вы всегда были… непредсказуемым экземпляром.

— Экземпляром? — переспросил Артём. — Я — человек. Не препарат.

— Вы — результат, — поправил Кравцов без всякой враждебности. — Самый сложный и самый опасный результат программы «Чистый лист». И то, что вы сидите здесь передо мной, — одновременно чудо и катастрофа.

Ирина достала диктофон и положила на стол.

— Дмитрий Сергеевич, давайте без философии. Вы руководили незаконным экспериментом по разделению личности. Ваш эксперимент привёл к убийствам. Семь лет назад погибла Алина Морозова. Вчера — Яна Кречетова. Я хочу знать, как это связано с вашей программой и с Власовым.

Кравцов несколько секунд смотрел на диктофон, потом перевёл взгляд на Артёма.

— Вы помните себя до эксперимента? — вдруг спросил он.

— Я не помню самого эксперимента, — ответил Артём. — Но да, свою жизнь до 2019 года я помню. Университет, работа, консультации.

— А вы уверены, что это ваши воспоминания? — Кравцов чуть наклонил голову, и в его голосе проскользнула почти ласковая, профессорская интонация. — Понимаете, в чём суть программы «Чистый лист»? Мы не просто разделяли личность на субличности. Мы создавали независимую копию сознания, свободную от травматического опыта. Чистую. Понимаете? Чистую! Без боли, без страха, без тёмных пятен. Мы брали пациента, извлекали из его психики всё, что мешало ему жить, и… — он развёл руками, — отсекали. Как хирург отсекает опухоль.

— И что происходило с отсечённым? — спросил Артём.

— Оно… оставалось. Жило. Само по себе. Как самостоятельная личность. Только помнило лишь травму и всё, что с ней связано. А оригинал, — он кивнул на Артёма, — не помнил ничего плохого. Идеальный человек без прошлого.

— Значит, оригинал — это тот, кто не помнит боли? — подала голос Ирина.

— Оригинал — понятие условное, — Кравцов поморщился. — Биологически оригиналом можно считать тело. Но психически… Какая из личностей «настоящая»? Та, что помнит всё, включая боль? Или та, что забыла и стала счастливой? Мы не нашли ответа. Потому и закрыли программу. Точнее, нас закрыли.