Антон Седов – Последний свидетель себя (страница 7)

— Кто? — спросил Артём.

— Отдел «К». Они же и уничтожили все документы. Но я кое-что сохранил.

Кравцов встал, подошёл к книжному шкафу и вынул из-за фальшивой задней стенки металлический кейс. Открыл его на столе. Внутри лежали микрочипы с маркировкой, несколько ампул с мутной жидкостью и толстая тетрадь в кожаном переплёте.

— Здесь все мои записи. Все объекты. Все результаты. — Он раскрыл тетрадь на заложенной странице. — Вот вы, Артём. Объект четыре-семь. Поступили в январе 2019-го с диагнозом «посттравматическое стрессовое расстройство, осложнённое диссоциативными эпизодами». Вы сами пришли к нам. Добровольно.

— Я не помню этого, — сказал Артём.

— Ещё бы. Процедура стёрла ваш контекст травмы. Мы разделили вас на две субличности. «Власов-А» — условно здоровый, без травматического ядра. И «Власов-Б» — носитель всего негативного опыта. По плану «Власов-А» должен был продолжить жить вашей жизнью, а «Власов-Б» — пройти курс реабилитации и интегрироваться. Но что-то пошло не так.

— Что именно? — спросила Ирина.

— «Власов-Б» отказался исчезать. Он сбежал. А через месяц убил Алину Морозову — девушку, которая, по иронии, тоже была нашей пациенткой. Она когда-то избежала смерти в автокатастрофе. Это была её травма, и она хотела её стереть. Мы помогли. Но когда её копия узнала о существовании оригинала, она попыталась его устранить. Сработало правило: две версии не могут существовать в одном потоке. Одна начинает стирать другую. Алина — добровольная жертва. Ваш двойник убил её, потому что она была «копией», как и он. Это способ доказать свою подлинность — уничтожить «подделку».

— Но если мой двойник — убийца, — медленно произнёс Артём, — то кто сидит в баре и выходит из моего подъезда? Их что, трое?

Кравцов отвёл глаза. Это был первый момент за весь разговор, когда он выглядел неуверенным.

— Я не знаю, сколько вас сейчас. По моим записям — две версии. Но в процессе разделения могла возникнуть третья. Фрагментарная копия, осколок. Или… — он осёкся.

— Или что?

— Или «Власов-А», то есть вы, — не оригинал. Оригинал — это «Власов-Б». А вы — его чистая копия, созданная в лаборатории. Поэтому он считает себя вправе уничтожить вас. Вы — украденная жизнь. С его точки зрения.

В комнате повисла тишина. Ирина выключила диктофон. Артём смотрел на свои руки — те же самые руки, которые он знал всю жизнь, но теперь они казались чужими. Руки вора.

— Как его найти? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — сказал Кравцов. — Но он найдёт вас сам. Таково правило. Одна версия всегда находит другую. И либо они сливаются, либо…

— Либо одна убивает другую, — закончил Артём.

Кравцов кивнул.

Ирина встала.

— Дмитрий Сергеевич, вы арестованы по подозрению в проведении незаконных медицинских экспериментов. Пока неофициально. Официально будет, когда я привезу ордер. А пока вы никуда не уходите.

— Мне некуда идти, — пожал плечами Кравцов. — Я и так в тюрьме собственных воспоминаний. Идите. И помните: в какой-то момент вам придётся выбрать, кто вы есть. Не на бумаге — на деле. И лучше сделать это до того, как выбор сделают за вас.

Они вышли на крыльцо. Солнце стояло в зените и слепило глаза. Воздух пах хвоей и сырой землёй.

— Теперь мы знаем правду, — сказала Ирина. — У нас есть имя, мотив и метод. Осталось найти его.

— Его, — повторил Артём. — Или их.

Он вспомнил слова санитара: «Никогда не угадаешь, кто из вас кто, пока один не умрёт». И слова Кравцова о том, что оригинал уничтожает копии, чтобы доказать свою подлинность. Кажется, ему предстояло столкнуться не просто с двойником, а с самим собой — настоящим, яростным, уверенным в своём праве на существование.

И неизвестно, кто выйдет победителем.

Они сели в машину. Ирина завела мотор, но не тронулась с места.

— Ты как? — спросила она.

— Уже не знаю, — ответил Артём. — Но я хочу понять одно. Если я — копия, созданная без боли, без травмы… Почему я чувствую сейчас боль? Откуда она берётся?

— Может, это не боль копии, — сказала Ирина. — Может, это твоя собственная. Копия ты или нет, ты живой. Живым всегда больно.

Она нажала на газ, и машина поехала обратно в город.

Глава 10. Пациент №17

Запись в тетради Кравцова была короткой, но исчерпывающей: «Объект №17. Первый успешный раздел. Две стабильные субличности. Оригинал оставлен, копия интегрирована в социум. Наблюдение продолжается». Ниже — адрес, уже неактуальный, и примечание на полях, сделанное позже, другими чернилами: «Срыв. Госпитализирован. ПНИ №4».

Психоневрологический интернат номер четыре располагался в бывшем монастырском корпусе на окраине области. Два часа езды от города, и чем ближе они подъезжали, тем ниже становилось небо, тем скучнее пейзаж за окном. Серые поля сменялись серыми перелесками, и к моменту, когда машина свернула на подъездную аллею, дождь снова зарядил — мелкий, навязчивый, как неотвязная мысль.

Ирина договорилась о посещении по дороге. Ксива следователя открыла двери быстрее всякой санкции. Их встретил главврач — усталый мужчина в мятом халате, с вечной печатью административного отчаяния на лице.

— Объект семнадцать? — переспросил он, сверившись с журналом. — По документам — Алексей Кротов, сорок восемь лет. Поступил четыре года назад с диагнозом «диссоциативное расстройство личности, осложнённое бредовым психозом». До этого был под наблюдением частной клиники Кравцова, но после её закрытия переведён к нам. Состояние тяжёлое. Говорит мало. Когда говорит — лучше не слушать.

— Почему? — спросил Артём.

Главврач глянул на него поверх очков:

— Потому что слушать его — значит начать сомневаться в себе. У нас два санитара уволились после первого месяца работы с ним. Говорят, он знает о тебе то, чего ты сам не знаешь. Но мы в мистику не верим. Просто профессиональная деформация.

Он провёл их длинным коридором, где пахло хлоркой и несвежей кашей, и остановился у палаты номер шестнадцать. Ключ в замке провернулся с тяжёлым звуком.

— Я подожду здесь, — сказал главврач. — Если что — зовите.

Внутри было светло, но как-то неестественно, будто свет лампы дневного спектра пытался подменить солнце и не справлялся. У окна, спиной к двери, сидел человек в больничной пижаме. Худой, почти прозрачный. Седые волосы топорщились в стороны, пальцы, лежащие на коленях, слегка подрагивали.

— Здравствуйте, Алексей, — сказал Артём, проходя и садясь на стул напротив. — Меня зовут Артём Власов. Я психолог. Это капитан Соколова. Мы хотели бы поговорить о программе «Чистый лист».

Человек не шевелился. Только пальцы на коленях замерли на мгновение, а потом снова задрожали.

— Вы были первым пациентом Кравцова, — продолжил Артём. — Тем, на ком всё отрабатывали. Тем, кто прошёл через разделение раньше всех.

Молчание.

— Мы знаем об эксперименте. Знаем о копиях. Мы хотим понять, как остановить того, кто сейчас убивает людей.

И тут человек медленно, очень медленно, повернул голову. Лицо его было асимметричным — левая половина спокойная, почти умиротворённая, правая напряжённая, с подёргивающимся веком. Глаза разного выражения: один смотрел сквозь Артёма, другой — прямо в него.

— Остановить? — произнёс он тихим, сиплым голосом, и этот голос словно переливался двумя тонами сразу: один высокий, почти детский, другой низкий, утробный. — Ты хочешь его остановить?

— Да, — ответил Артём.

— Его нельзя остановить. Он — настоящий. А настоящих не останавливают. Настоящие — они останавливают других.

— Кто настоящий? — спросила Ирина, садясь рядом с Артёмом.

Кротов посмотрел на неё, и его правая щека дёрнулась.

— Тот, кто проснулся. Понимаешь? Тот, кто проснулся в этом теле после разделения. Я — проснулся. Я был первый. Мне сказали: «Всё хорошо, Алексей, плохого больше нет». А плохой остался. Он ходил где-то там, — он махнул рукой в сторону окна, — и думал, что это он — настоящий. Но он был болен. Его боль была настоящей, а он — нет. И он пришёл. Через год. Встал у моей двери и сказал: «Ты занял моё место». И знаешь, что я сделал?

— Что? — спросил Артём.

— Я открыл дверь. Я думал, что справлюсь. Я ведь чистый, я без боли. Но боль оказалась сильнее. Он почти убил меня. Меня спасли санитары. А он исчез. И с тех пор… — Кротов прижал ладонь к губам и зашептал, будто сообщая страшную тайну: — С тех пор я не знаю, кто проснулся. Я просыпаюсь каждое утро и спрашиваю: «Кто я? Тот, кто открыл дверь, или тот, кто в неё вошёл?» Потому что иногда я чувствую его боль. Иногда его злость. Иногда я хочу убить — и это не моё желание. Или моё? Я не знаю. Не знаю.

Он замолчал, тяжело дыша. Ирина непроизвольно положила руку на кобуру. Артём сидел неподвижно, боясь спугнуть момент.

— Алексей, — позвал он тихо, — что значит фраза «Ты не тот, кто проснулся»?

Кротов вздрогнул всем телом, будто через него пропустили ток. Его лицо исказилось, и из горла вырвался звук — не то смех, не то всхлип.

— А ты уже слышал её? — спросил он быстро, почти радостно. — Уже слышал! Значит, ты тоже… ты тоже не знаешь! Тебе её сказали, да? Кто? Кто тебе её сказал?

— Я слышал её… в голове, — признался Артём. — Как эхо. И она не уходит.

Кротов кивнул с жаром, словно они наконец нашли общий язык.

— Это фраза-ключ. Её придумал Кравцов. Он говорил: «Если копия начинает сомневаться, дайте ей ключ. И она либо сломается, либо вспомнит». Но я не сломался. Я вспомнил. Я вспомнил всё. И боль оригинала, и пустоту копии. Всё сразу. И теперь я — оба. Два в одном. Это хуже, чем быть одним. Это ад. Ты не хочешь в ад, правда?