Антон Рай – Арт-пытка, или ГКП (страница 12)
Примерно поровну – логично. Крот.
Логично-то логично, но именно здесь происходит размывание величайшего из представлений – представления о возможности использования досуга для деятельности. Но ведь работа это и есть деятельность! А на досуге мы хотим отдыхать. Точка. Томский.
Наконец-то. Крот.
Хотя нет, еще не точка. Еще один грех работы, грех, который тоже пытаются представить как всеобщий грех всякой деятельности, хотя он является специфически рабочим грехом – грех специализированного однообразия. Помните, как Маркс обрушился на специализацию труда, указав на то, что она порабощает человека? Томский.
А вы в ответ набросились на Маркса. Крот.
Да, и был не совсем прав. Маркс совершенно верно оценил удушающий потенциал специализации, только он не учел, что в конечном счете лишь специализация и позволяет человеку творчески освободиться. Петлю на шее рабочего он заметил, а вот когда он автоматически перенес эту петлю и на шею творческого человека, то поддался общему заблуждению, – когда работа, узурпировавшая понятие деятельности, выдается еще и за творчество. Впрочем, и здесь Маркс не совсем ошибся; в конце концов, это ведь во многом соответствует действительности – формирующееся в определенный исторический период стремление творческого человека выстроить свое творчество по производственному принципу. Но в любом случае очевидно, что как бы ни выстраивалось творчество, оно не может быть столь специализированно однообразным, как работа. И даже необходимый для выживания труд тоже далеко не однообразен – так как он встроен в природный цикл, а всякое время года требует своей особой активности. Я уже не говорю и о самом характере жизни в той же деревне, а ведь любой толковый крестьянин является своеобразным «мастером на все руки», умеющим делать все, что требуется по хозяйству (а чего только не требуется!). Работа же, посредством специализации, действительно резко сужает человеческий горизонт, – и в этом отношении занимая всё ту же срединную позицию. Необходимый для выживания труд более-менее одинаков для всех, – одинаков, но не однообразен; творчество, напротив, разнообразно и по своим видам (можно быть музыкантом, художником, поэтом, писателем, певцом; различные науки также предполагают свою химико-физическую специализацию), и по своему содержанию. Работа же разнообразна по своим видам (даже куда разнообразнее творчества – видов работ столько, что и не сосчитаешь) и в этом похожа на творчество, но зато она становится и специализированно-монотонной, – в этом проклятие работы и работника. Поэт не занимается одним и тем же, хотя бы он и всю жизнь писал стихи – доказывается это тем, что всякий стоящий художник выражает жизнь во всей ее полноте – какая уж тут узость специализации! К тому же всякий творческий человек волен интересоваться столь многим и помимо творчества (хотя все эти вроде бы побочные интересы обычно находят отражение и в творчестве), что жизнь его может быть названа однообразной лишь в том смысле, в каком жизнь как процесс вообще однообразна, но с точки зрения размаха деятельности и широты интересов жизнь творческого человека в потенциале как раз максимально разнообразна, а вот работник именно что занимается всю жизнь одним и тем же. Кстати, в современном мире эта проблема нередко решается именно по рецепту Маркса: чтобы не изнывать от специализированной тоски, современный работник в развитой стране всегда готов поменять свою работу на какую-нибудь другую и, тем самым, разнообразить свое существование. То есть именно что он (работник) хочет заниматься сегодня одним, а завтра – другим. Вот только это не решение проблемы, а лишь какое-то ее смягчение, кстати, еще раз подчеркивающее ущербную суть работы, которая оказывается настолько несущественным делом, что лучше всего было бы менять ее как перчатки. Здесь же отметим, хотя и несколько уклоняясь от основной темы нашей беседы, но все же отметим довольно странную на первый взгляд, но неуклонно набирающую силу тенденцию «возвращения к земле», когда горожане вдруг бросают города и переезжают в деревню. Раньше бы мы сказали, что они просто уходят на покой, сегодня мы видим, что в большинстве случаев это далеко не так, и что они едут туда полноценно жить, а вовсе не доживать свой век. С точки зрения разума это кажется довольно странным – зачем же добровольно возвращаться к жизни, выстраивающейся исключительно вокруг воспроизведения своего существования? Бежать надо от такой жизни, а не стремиться к ней. Почему же бегут, но не в ту сторону? А самая частая из называемых причин – абсолютная бессмыслица той жизни, которую люди ведут в городе, а это и есть рабоче-отдыхательно-сонная жизнь, в которой действительно чаще всего нет никакого смысла. Парадокс, но «возвращающиеся к земле», то есть вроде бы к максимально неразумной жизни, оказываются куда более разумными, чем те, кто остается в городах (а один наш философ метко назвал мегаполис местом, в котором огромное количество занято недостойными делами) – ведь они как раз осознают то, что другие осознавать не хотят (то есть бессмысленность городской псевдо-деловой суеты). Конечно, с точки зрения разума, они все равно обманывают себя, потому как надо бы дойти до высшей, творческой стадии существования (именно этого требует разум), но, если им это не под силу (а это под силу немногим), то, пожалуй, лучше уж жить на земле, чем загонять себя в узкие рабочие рамки. Вот теперь – точка. Томский.
Наконец-то. Крот.
Так вот, повторюсь, я полагаю, что лишь тот, кто вообще не знает о том, что такое работа, имеет возможность стать подлинно свободным, то есть творческим человеком. Аристократы не знали этого, понятие работы было органически чуждо для них. Современный же человек, находящийся в рабстве работы и, как следствие, не понимающий в чем смысл свободного времени (досуга), и творчество воспринимает как работу. Конечно, при этом аристократия как общественный класс вовсе не являлась творческим классом, но лишь классом, из которого преимущественно и естественным образом выходили творческие люди. В массе своей, как мы уже отметили, и аристократы воспринимали свое свободное время как повод для увеселений, а вовсе не как тропу творческой деятельности. Чем занималась аристократия на своем досуге, то есть когда не воевала? – в картишки, в основном, резалась, предоставляя творчество аристократическим отщепенцам. И само творчество тоже воспринималось аристократами скорее как увеселение на досуге-отдыхе, а не на досуге-деятельности. И все же очень важно, что аристократия как класс всегда обращалась к искусству – именно потому, что когда человеку нечего делать, а время как-то заполнить надо, невольно приходят мысли о том, что хорошо было бы послушать такой-то концерт, посетить такую-то выставку или прочитать такую-то книгу. А иначе – что делать-то? Искусство рождается как нечто абсолютно необходимое для тех людей, которые покинули царство необходимости. В этом смысле искусство по своей природе аристократично. Но я вижу, что вам не слишком по душе мои слова. Томский.
Мы все же живем в 21-ом веке, а вы говорите о возрождении аристократий. Это звучит то ли смешно, то ли скорее даже нелепо. По-моему, все аристократии успешно сгнили, и, как говорится, туда им и дорога. Крот.
Ох уж эта прогнившая аристократия! А вы знаете, что те люди, которых называют культурными, вызывают у здорового народа примерно те же чувства – прогнившая интеллигенция, вроде как. Томский.
Везде есть свои подгнившие индивиды, конечно, но только аристократия была гнилой именно как класс. Именно в силу того, что она паразитировала на обществе. Крот.
Пожалуй, я не буду спорить, хотя и далеко не согласен. Дело в том, что мне нет особой нужды защищать аристократию как класс, и ранее вы напрасно сказали, что я выступаю за возрождение аристократии. Ни за что такое я не выступаю. В конце концов самым естественным делом для аристократии во все времена являлось военное дело – и чем в этом смысле аристократия отличается к лучшему от «простого» народа? Лучше бы уж землю обрабатывали… Но нет, людям дай только волю убивать и подчинять друг друга – они и довольны. А вот чем им заняться, когда их базовые материальные потребности удовлетворены – этого они не знают. То есть знать-то они догадываются – что заниматься надо науками и искусствами, но всякий класс как часть общества слишком вовлечен в дела общества, чтобы отдаться служению искусству в полной мере. Привлекательность аристократии состоит в том, что её склонность к искусствам возникает по необходимости, но тяга эта ещё не может получить должного развития. Аристократия – самый нерабочий класс, и в этом её сила, в этом она привлекательнее и буржуазии, и тем более пролетариата. Но одновременно аристократия и самый бездельный класс, – и в этом её слабое место. В этом она проигрывает и буржуазии, и пролетариату. Аристократия правильные вещи, но при этом делает много неправильных вещей. Она не работает (в привычном смысле слова), но при этом слишком много воюет и развлекается. Поэтому я не буду защищать аристократию. Хотите считать её гнилой – пусть будет гнилой. Потом, не будем забывать, что аристократический порядок основывается на наследовании привилегий, а это уж, конечно, ни в какие разумные ворота не лезет. Но фраза «Досуг есть определяющее начало для всего» – один из важнейших камней в фундаменте нашего сообщества, и слова эти родились в величайшем уме величайшей из аристократических цивилизаций. Нет, я не хочу слишком уж защищать аристократию, но отдать ей должное мы все же должны. Томский.