Антон Рай – Арт-пытка, или ГКП (страница 11)
Замечательно сказано! Я даже не знаю, что и возразить вам, тем более, что логический механизм описан вами безупречно. Оправдание рабства – это ужасно. А теоретическое рабство «по природе» на практике означает всего лишь то, что человек, по воле судьбы оказавшийся в рабстве, не имеет права восставать против своей участи. Все верно. Вот только как быть с Аристотелем? Томский.
А как с ним быть? Крот.
Вот я и спрашиваю – почему Аристотель и с такими «негодяйскими» мыслями всё же является то ли одним из величайших, то ли и вовсе величайшим философом всех времен? Томский.
(с иронией) Повезло? Крот.
(без иронии) Да, Аристотелю действительно повезло. Повезло родиться в Древней Греции, хотя тогда она и называлась Элладой. Томский.
Как сказал один шутник: древние греки не знали, что их назовут древними греками. Крот.
Хорошо сказал ваш шутник. Они действительно этого не знали. Зато они знали одну вещь, которая и сделала цивилизацию Древней Греции столь уникальной – такую вещь, которую после греков (и римлян) так никто больше и не узнал. Томский.
Вы прямо заинтриговали. Что же это за вещь такая? Крот.
А вот не скажу. Пусть это останется тайной – моей и Аристотеля, потому что именно он нашел наиболее точную формулировку для выражения этого тайного знания, и именно я лучше других понял значение его открытия. Томский.
Ну все равно ведь скажете. Не заставляйте упрашивать – это несолидно. Крот.
А вы точно готовы услышать? Томский.
Я готов. Крот.
И зрители готовы? Томский.
Зрители готовы ко всему. Их ничем не прошибешь. Крот.
Хорошо. Тогда пеняйте на себя. Так вот, в том же самом труде, где Аристотель рассуждает о рабстве, он рассуждает и о других вещах и, этак между делом, он произносит фразу, схватывающую всю суть древнегреческой цивилизации. , – так сказал Аристотель, и это одна из величайших фраз, когда-либо произнесенных в истории. Томский.
Повторите, пожалуйста, эту «величайшую» фразу. Крот.
Досуг есть определяющее начало для всего. Томский.
Не впечатлен. И даже не очень понял. Крот.
Конечно, вы не поняли. Поэтому и вы, и вообще мы – не древние греки. Греки поняли бы сразу. Потому что для них и только для них досуг был все-определяющим началом. Томский.
Подождите, что такое досуг, и я, и все мы знаем. Досуг есть время, свободное от работы. Если досуг есть самое важное, то отсюда и получается то самое аристократическое ничегонеделание. Понять это – дело нехитрое, а вот согласиться с этим – слуга покорный. То есть «не понимаю» я только в том смысле, что «не принимаю». Крот.
Да нет, вы именно что не понимаете. И понять фразу Аристотеля – как раз-таки дело очень хитрое. Потому что наличие свободного времени полагается Аристотелем поводом для размышления, что с этим свободным временем надо сделать, а вовсе не синонимом ничегонеделания. Заниматься философией – это вовсе не дело, в смысле работы, и уж совсем не безделье; заниматься философией, значит, правильным образом организовать свой досуг. Равно как и читать философов следует исключительно на досуге. Вообще, естественным образом досуг заполняют именно науки и искусства. Томский.
А, по-моему, естественным образом досуг, что древних греков, что римлян заполняли оргии. Крот.
Увы, да, – из песни слова не выкинешь. Но различного рода оргии сопровождали досуг во все времена, а вот чтобы дойти до понимания досуга в его положительном, деятельном значении – до этого дошли только греки. Еще раз: досуг вовсе не есть время, свободное только работы, досуг есть время, свободное еще и деятельности. Досуг-деятельность необходимо противопоставить как досугу-отдыху от деятельности, так и псевдо-деятельной работе. Далее важно понять, что . Творческий человек – человек, деятельный на досуге. Основная же проблема состоит в том, что слово «работа» сегодня употребляется почти синонимично слову «деятельность». Но там, где понятие «деятельность» узурпируется понятием «работа», деятельность противопоставляется досугу, а досуг приравнивается к отдыху (если «деятельность» равно «работа», то «досуг» равно «отдых»). Там, где под деятельностью подразумевается творчество, досуг и деятельность сплавляются воедино. Свободен для творчества, значит, всё время деятелен. Свободен от работы – значит, свободен от дел. Вбейте слово «досуг» в гугл – какое определение выскочит? Томский.
Давайте вобьем. «Досуг – время, свободное от работы и важных дел». Крот.
Великолепное в своем завершенном идиотизме определение! Именно что свободное от всех важных дел. А вот что творчеством возможно заниматься лишь на досуге, и что именно это и есть важнейшее из дел – чтобы понять это, повторюсь, нужен не менее чем Аристотель. А гугл, идя на поводу общепринятых представлений, оказывается в дураках. И вы вместе с ним. Томский.
Спасибо. Крот.
Ничего личного. Томский.
Хорошо, пусть я дурак. Но из вашего спича я лучше всего понял лишь то, что вам очень не хочется работать. Что ж, никому не хочется. Кроме датчан. Только я до сих пор не понимаю, в чем новизна описываемой вами ситуации. Что предпочтительнее творить, а не работать – это и так ясно, а уж какие слова тут использовать – «на досуге» или «в рабочее время» – все это только слова. Рабочий работает, творец творит; что в Древней Греции, что – сегодня. Крот.
«Только слова»! – весьма симптоматичные слова. Но, знаете ли, для Культуры «только слова» – почти самое важное и есть. Да и для вас. Вся ваша работа построена по принципу «только слов», ведь её суть – в разговорах с людьми. Томский.
И вы прибавили еще сколько-то слов к уже сказанным, – чтобы с помощью новых слов убежать от объяснения старых. Крот.
Хорошо, хорошо, продолжим наш разговор. Вы хотите сказать, что, раз уж творческий человек добился звания творческого человека, то он тем самым всё свое время посвящает творчеству, как это время ни назови, – хоть свободным, хоть рабочим? Томский.
Именно. Крот.
А я полагаю, что лишь тот, кто вообще не знает о том, что такое работа, имеет возможность стать подлинно свободным, то есть творческим человеком. При понимании работы как синонима любой деятельности вообще возникает иллюзия возможности снятия жесткого противопоставления творческой деятельности какой-либо иной. Что творческая деятельность противостоит труду для выживания – раньше это было ясно, тут не о чем было говорить, а вот что творческая деятельность противостоит работе – это уже не так ясно, и из этой неясности проистекает страшная опасность превращения творчества в работу. Опять же именно с появлением понятия работы труд наконец-то приобретает те самые четко-заданные временные рамки, которых вовсе нет ни в необходимом для выживания труде, ни в творчестве. Работа всегда регламентирована, работник всегда работает «от» и «до». Кстати, именно отказ от регламентации рабочего времени обычно указывает на то, что работа уклоняется от своей сути: когда рабочего заставляют работать чуть не круглые сутки – он скорее выживает, чем работает, а когда человек увлекается своей работой настолько, что забывает о времени – по своему психологическому настрою он приближается к творческому человеку. Идеальный же рабочий человек всегда работает «от» и «до»; выживание и творчество занимают , а работа – лишь время. Отсюда и возникает концепция досуга как времени, высвобождающегося после окончания работы. При выживании понятие досуга вообще отсутствует – не из-за того, что, допустим, те же крестьяне не отдыхают, – но и их отдых настолько вписан в общий жизненный уклад, в основе которого лежит воспроизведение существования (то есть выживание), что время остается в своей основе неделимым. Напротив, все время аристократа – досуг, который он чаще всего превращает в развлечение, но который можно понимать и как основу для творческой деятельности (или для созерцания творческой деятельности). Работник же работает время, а время у него свободно от работы, – оно-то отныне и называется досугом. И вот здесь очень четко проявляется вся подневольная суть работы, – раз уж высвобождающийся досуг почти автоматически воспринимается работником как . Сама внешняя регламентированность работы ясно указывает на ее подневольность – регламентировать время для работы и нужно лишь для регламентации бегства от нее. Конечно, ничего странного здесь нет – все-таки, при всей своей компромиссной срединности (между выживанием и творчеством), работа произрастает из необходимой для выживания деятельности; только при выживании подневольность как бы еще не совсем осознается – необходимость выживать заглушает мышление; работу же можно назвать осознаваемо-принудительной деятельностью; творчество же – деятельность собственно сознательная или свободная. Итак, выживают и занимаются творчеством время, но работают время – от и до. Получая свободу, работник способен употребить ее лишь на отдых – трудно представить себе более печальную картину! Именно здесь терпит крах и утопия – рабочее время вроде бы наконец-то можно сокращать (оно стало регламентированным), да вот беда – если освобождение от работы означает отдых, то ведь еще не ясно, что предпочтительнее – чтобы человек отдыхал или чтобы он работал? Смысл-то сокращения необходимого для выживания времени состоял в том, чтобы высвободить его для каких-то занятий, а работа – это и есть занятие! Поэтому на практике задача сокращения рабочего дня лишилась своего высокого утопического измерения и превратилась в нечто совсем иное – в поиск баланса, компромисса между чрезмерной загруженностью (нельзя, чтобы человек работал без остановки) и чрезмерным отдыхом (надо сохранять эффективность и объем труда). Идеальный рабочий день – день, при котором человек уставал бы ровно настолько, чтобы он мог отдыхать с чистой совестью – не слишком перерабатывая, но и не чересчур ленясь. В развитых странах постепенно пришли к практике восьмичасового рабочего дня или 40-часовой рабочей недели. Есть даже такой замечательнейший слоган: «Восемь часов – труд, восемь – отдых, восемь – сон». Поработал, отдохнул, поспал – и опять работай. Томский.