Антон Понизовский – Душа имеет форму уха (страница 2)
– Форму, форму. Вот нарисуй – вообще ухо.
– В смысле?
– Любое. Вообще. Человеческое.
– Ох, не знаю… кружочек…
– Так, это завиток.
– Дырочка…
– Слуховой проход. Чаша.
– …всё.
– Ха-ха, всё. Это, наверное, у медведей такие уши. А у людей…
Надя вытаскивает из рюкзачка допотопный лэптоп. Крышка при открывании громко скрипит.
– Отвалится, – предупреждает Ирун.
Включаясь, лэптоп угрожающе взжужживает и ещё полминуты жужжит и трясётся, потом стихает.
Надя листает уши. По большей части рисунки, но попадаются и фотографии, и гравюры – старинные, чёрно-белые, с надписями на латыни, – и схемы, где уши истыканы тонкими стрелочками, как иголками. Изображений сотни.
– Хрена себе. Это откуда такое?
– Из интернета, откуда же… Анечку уложу – и полночи…
Сколько Ирун помнит Надю, та в девять вечера начинает зевать. Какие ещё “полночи”? Очевидно, что Надя без памяти влюблена – и это как раз хорошо, давно пора (хотя могла бы, зараза, подробнее поделиться с лучшей подругой), – но при чём тут картинки из интернета? Бред. Ирун смотрит на Надю уже не с удивлением, а с испугом. Надя не замечает. Тасует картинки, не может остановиться: каждая хороша, и каждая не совершенна…
Кликает антикварную чёрно-белую схему: пунктирная гравировка, точки напоминают ей пиксели. Наде хочется прикоснуться к экрану – как в санатории “Соловей”, проскользить по узкому жёлобу, по ладьевидной ямке, scapha…
Каждый из этих, казалось бы, равнодушных латинских терминов вызывает у Нади сильные чувства. Scapha – радость и облегчение. Сrura antihelicis – наоборот, тревогу, особенно crura antihelicis inferior, у Нади прямо-таки сжимается в животе…
Ей приходится сделать усилие над собой, чтобы вернуться на Иркину кухню.
– Ну смотри, – со вздохом говорит Надя. – Это ты первое нарисовала. Самый краешек называется завиток. А внутри как бы такой пригорочек выпирает – противозавиток. Между ними канавка. Называется ладьевидная ямка. Или просто ладья, scapha… Ну, дольку ты знаешь…
– Что?
– Долька, мочка. У Глеба она, между прочим, горизонтальная. Высокий противозавиток – и сама concha, раковина, очень узкая, как замочная скважина…
– Ну и что это значит?
– Очень сильный характер. По “Люйши чуньцу”, такое ухо было у одного великого полководца…
– Чунь… чё?
– “Люйши чуньцу”. Это китайский трактат. Там про физиогномику…
– Ты читала
– Только эту главу. Просто мне интересно… Чего ты так напряглась?
Надя уже понимает, что на первый раз информации более чем достаточно, надо притормозить… но всё-таки не удерживается и выкладывает главный козырь, схему Ножье. Изображение перевёрнутого эмбриона, который точно вписывается в рамку уха. Голова – мочка. Скорченная рука уложена в ладьевидную ямку. Нога – в треугольную вмятину между ножками противозавитка. Сама ушная раковина – это грудь и живот: грудь внизу, живот наверху. Собственно слуховое отверстие – пуповина…
Когда Надя доходит до пуповины, у неё бьётся сердце и дрожит голос.
Ирун говорит очень плавно, не глядя в глаза, как будто имеет дело с душевнобольной:
– Очень информативно. Только… к чему это всё?
– А ты помнишь, как мы с Хотько гуляли по льду? Я рассказывала. В день знакомства… Точнее, в ночь, темно было…
Здесь Надя чувствует, что ей не под силу выразить связь между своими тонкими ощущениями и схемой Поля Ножье. Нужно взять что-то попроще.
– Нет, лучше другое. Вот ты сама говоришь, что все рыхлые, тухлые?
– У тебя мысли скачут как блохи. Да, тухленькие. Я вообще-то про мужиков говорила…
– Вот! Раньше – вроде “ковид”, “ковид”… Но ковид прошёл – а все еле ползают. Я же вижу. Не только мужики. Тётки. И даже дети стали какие-то вялые…
Ах как трудно. Вот на работе бюрократические формулировки так и соскальзывают с языка. А сейчас – надо выразить самое главное, самое судьбоносное, привезённое из санатория “Соловей”…
Надя не хочет себе признаться в том, что ей ужасно не хочется знакомить Ируна с Митей – даже заочно. Даже имя его не хочется называть. Ирун может помнить Митю по институту. Да помнит, скорее всего…
Ирун-то как раз – красотка, гораздо ярче, чем Надя.
И Митя очень красивый.
А она нет. Глаза кругленькие. Нос трамплинчиком… Надя внутренне мечется.
Но всё равно ведь когда-то придётся взять быка за рога. Так почему не сейчас? Надя делает вдох…
А мы нажимаем на паузу.
Сейчас она всё равно ничего не расскажет. Через секунду – если уж совсем точно, то через две с половиной секунды после того, как Надя сделала вдох, – блямкнет её телефон, старенький хуавей, который лежит рядом с сахарницей на скатёрке.
Надя схватит его как спасение, уже зная, что эсэмэска – от Мити…
Когда наконец оторвётся от телефона, взгляд будет нездешне-сияющим.
Ирун скажет:
“Ох, теряю подругу…”
Или просто:
“Беги, беги”.
Надя её расцелует, выскочит в комнату, крепко обнимет Анечку, потреплет Глебку, в прихожей опять поцелуется с Ируном, сил не будет ждать лифта, сбежит по лестнице – и из подъезда вскачь понесётся к метро…
Да. Но всё это – в гипотетическом будущем.
А мы с вами сейчас находимся в том мгновении, когда Надя не знает, с чего начать свой рассказ.
Всё путается, мельтешит: коридор санатория “Соловей”, козий мостик, сброшенные ботинки; как выгоняли с собрания; чёрные вертикальные ноздри; палочка, напоминавшая градусник, почиркивание по экрану со звёздным небом, боль в плече, в локте; Медуза Горгона с синими волосами; бедный лохматый Бах… Какофония перед началом концерта, каждый в свою дуду…
Но правда, с чего начать?
Если слишком издалека – будет нудно.
А если вклиниться в середину истории, Ирун запутается вконец, Наде придётся всё время скакать то туда, то сюда, объяснять… Кстати, Митя обычно делает именно так: пытается сказать сразу про всё, получается каша.
Наверное, всё-таки нужен разгон… но какой-нибудь небольшой. Например, можно начать с утра минувшей пятницы, последней пятницы сентября.
Прогноз погоды наврал: было и не тепло, и не солнечно, – но, видимо, все решили в последние выходные выбраться на свои дачи, и уже днём, с двух часов, внешняя сторона МКАДа встала в глухую пробку.
Кабы Надя была умелой рассказчицей, повеселила бы Ируна, описав (или даже изобразив) бурчание в животе: Бру, Бро, Впро…
В прошлую пятницу Надя проснулась ни свет ни заря, забросила Анечку к маме, сбежала от маминых деликатных вопросов и творога, попыталась успеть навести красоту – в общем, с утра было не до еды.
Теперь они ехали в тесной машине (точнее, стояли, дрыгались и вставали опять), а Надин живот выдавал пространные монологи.
Надя старалась напрягать пресс и украдкой сдавливать рёбра локтями. Хорошенькое начало для романтического путешествия…
Митя вроде бы не замечал. Он был занят: охал и чертыхался, вдавливая в пол педаль, когда наперерез внезапно сворачивала очередная громада – вот, например, тягач, вернее, только кабина огромного тягача, похожая на отрубленную великанскую голову. (Наде казалось, что эта кабина вот-вот перевесит и кувырнётся вперёд.) Одно колесо этого тягача было больше, чем весь Митин автомобильчик.