Антон Панарин – Восхождение Плотника. Том 3 (страница 28)

Я проводил мастера до крыльца, а после направился в баню. Дрова в каменке разгорелись быстро, и пока помещение прогревалось, я сидел на лавке и думал о том, что за два дня мы втроём сделали работу, на которую в прошлой жизни ушла бы неделя с бригадой из пяти человек.

Жива в моих узлах и Петрухина сила творили чудеса, которые в моём мире объяснили бы только одним словом — допинг. Впрочем, жива это и есть допинг в чистом виде. Только не разрушающий организм, а наоборот укрепляющий его.

Когда каменка раскалилась, я стянул рубаху, штаны и залез на полок. Горячий воздух обрушился на кожу плотной обжигающей волной, и я зашипел от удовольствия: каждая мышца гудела от двухдневной работы, а жар проникал в кости и снимал напряжение, скопившееся от макушки до пяток.

Лёжа на полке я думал о инциденте с разбойником которому я проломил череп. Мне нужно научиться контролировать силу, иначе любая потасовка будет закончиваться чьим-нибудь проломленным черепом. И за мной потянется шлейф трупов, неминуемо ведущий к виселице.

Я сел на полке, скрестил ноги и закрыл глаза. Представил свои каналы, четырнадцать узлов, горящих зеленоватыми огоньками в темноте сознания. Энергетическая сеть пульсировала ровным мощным ритмом, и жива из священной рощи вливалась в неё непрерывным потоком, заполняя каждый узел до краёв.

Я сосредоточился на правой руке и начал экспериментировать. Сперва направил живу в кулак на полную мощность, и мышцы предплечья напряглись так, что на коже вздулись жгуты вен, а пальцы сжались с силой, способной раскрошить кирпич.

Потом убавил поток наполовину, и хватка ослабла до уровня крепкого мужского рукопожатия. Ещё наполовину, и рука стала обычной, человеческой, без сверхъестественного усиления.

Я повторил упражнение десять раз, двадцать, тридцать, нащупывая грань между достаточной силой и избыточной. Процесс напоминал настройку редуктора давления на водопроводе, когда крутишь вентиль по миллиметру, пока стрелка манометра не встанет на нужную отметку. Слишком мало давления, вода еле капает. Слишком много, трубу разрывает в клочья.

К тому моменту, когда моя кожа раскраснелась от банного жара, а пот залил глаза, я научился переключаться между тремя режимами с относительной точностью. Первый режим, обычный человеческий, без усиления живой, для повседневных задач и разговоров с людьми.

Второй, рабочий, с умеренным усилением мышц, для строительства и тяжёлой работы. Третий, боевой, на полную мощность, для ситуаций, когда на кону жизнь и церемониться некогда. Между вторым и третьим пока зияла пропасть, которую предстояло заполнить промежуточными ступенями, но для начала и три режима были неплохим результатом.

Я окатился ледяной водой, выскочил из бани и пулей влетел в дом, чувствуя, как мороз кусает мокрую кожу. Древомир уже спал, из-за двери его спальни доносился храп. Я забрался на печку, устроился поудобнее и закрыл глаза.

Тёплый войлок принял тело, натруженные мышцы расслабились. В наступившей тишине я отчётливо ощущал, как дубовый росток излучает живу, заполняя пространство вокруг себя мягким потоком энергии. И вот в этом потоке, укутанный его теплом, я решил попробовать сформировать новый узел.

Оставалась шея. Из четырнадцати сформированных узлов ни один не располагался выше сердечного, и шейный отдел позвоночника оставался пустым, как верхний этаж недостроенного здания, куда строители ещё не подвели коммуникации.

Раньше я опасался формировать узлы в шейной области, потому что там проходят сонные артерии и позвоночные сосуды, питающие мозг. Малейшая ошибка с давлением живы могла закончиться инсультом или параличом.

Но сейчас, лёжа в пяти метрах от дубка, источающего живительную силу, я чувствовал что всё будет в порядке. Жива текла по каналам не рывками, как раньше, а ровным мягким потоком, словно кто-то смазал все стенки канала маслом и убрал заусенцы, о которые энергия цеплялась.

Формирование вихря давалось настолько легко, что я даже засомневался, не снится ли мне это. Ведь прежние узлы рождались через адскую боль, через разрывы тканей и кровотечение, а тут живительная сила лилась в шейный позвонок покорно и мягко, будто сама знала, куда ей нужно встать.

Вихрь живы закрутился в основании шеи, между седьмым шейным и первым грудным позвонками. Тепло разлилось по задней поверхности шеи, поднялось к затылку и опустилось к лопаткам, охватив весь шейный отдел лёгким жаром.

Боль всё же проступила, но далёкая и тупая, как эхо прежних мучений, и я скрипнул зубами скорее машинально, чем от необходимости. Вихрь сжимался, уплотнялся, кристаллизовался в узел, и через четверть часа в правом верхнем углу зрения мигнуло сообщение:

«Узел живы сформирован. Локация: основание шеи. Ёмкость: 30 единиц. Общая ёмкость узлов: 744 единиц.»

Тридцать единиц вместо обычных двадцати. Шейный узел оказался крупнее остальных. Может, из-за близости к мозгу и центральной нервной системе канал в шейном отделе получился шире, чем в конечностях. А может, влияние дубка увеличило плотность формирования. Гадать бессмысленно, ведь система не объясняла механику, а лишь фиксировала результат.

Мысли плавно уплыли в заоблачные дали и последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в сон, это тихое молочное мерцание дубка в углу кухни.

Проснулся я от того, что кто-то колотил в дверь с такой настойчивостью, будто пришла пожарная инспекция с проверкой, а объект не сдан и половина огнетушителей просрочены. Я скатился с печки, зацепившись войлоком за угол лежанки, и едва не растянулся на полу, чудом удержав равновесие.

За окном серело раннее утро, часов пять, может шесть. Древомир уже стоял в сенях с палкой наперевес и прижимался ухом к двери, прислушиваясь. Лицо мастера было настороженным, но не испуганным, скорее раздражённым, как у прораба, которого разбудили среди ночи из-за протечки в бытовке.

— Кого нелёгкая принесла? — рыкнул Древомир, не открывая.

— Открывай, старый пень, пока я дверь с петель не сняла, — раздался знакомый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок, а Древомир вздрогнул так, будто его током шарахнуло.

В гости пожаловала Пелагея собственной персоной. Вопрос в том, зачем она притащилась в деревню, куда по приказу Микулы её не пускали, и как она вообще миновала стражу на воротах?

Впрочем, второй вопрос отпал сам собой, стоило вспомнить, как Пелагея в прошлый раз перехватила стрелу на лету и пообещала превратить рыжего в жабу. С такими навыками и репутацией стража скорее сама откроет ворота и придержит створку, лишь бы ведьма не задержалась в деревне дольше необходимого.

Древомир стоял у двери и не двигался. Пальцы на рукояти палки побелели от хватки, челюсть окаменела, а на лице разыгралась борьба между двумя порывами, которые я уже наблюдал не раз.

Первый порыв велел распахнуть дверь немедленно и впустить женщину, чей смех он сравнивал с бегущим по камням ручьём. Второй порыв требовал запереться на все засовы и притвориться, что никого нет дома, потому что впускать ведьму в дом равнозначно тому, как впускать торнадо в бытовку и надеяться, что мебель уцелеет.

Древомир наконец сдвинул засов и распахнул дверь с таким видом, будто открывал ворота осаждённой крепости, приняв капитуляцию.

Пелагея стояла на крыльце в своём длинном тёмном плаще с откинутым капюшоном, с посохом из белого дерева в левой руке и холщовой котомкой через плечо. Серые глаза ведьмы мгновенно нашли Древомира, задержались на нём на пару секунд, скользнули по его выпрямленной спине, а после губы ведьмы чуть дрогнули, обозначив улыбку, которую она тут же спрятала за маской строгости.

— Не благодари за спасение, старый хрыч, — бросила Пелагея, переступая порог и окидывая кухню цепким хозяйским взглядом.

— И не собирался. Чего припёрлась? — буркнул Древомир, отступая вглубь сеней и сжимая палку так, будто готовился отбивать атаку. — Я тебя не звал.

— А я и не ждала приглашения, — Пелагея прошла мимо него, задев плечом, и Древомир дёрнулся от этого прикосновения так, будто его ужалила оса. — Трусоват ты для того чтобы меня в гости звать. — Она тяжело вздохнула и замерла остановившись у бочки с дубком. — Меня позвал кое-кто другой.

Ведьма провела пальцами по листьям дуба и спросила:

— Откуда он у вас?

— Леший подарил, — ответил я, спускаясь с печки и натягивая сапоги. — Когда я рощу исцелил и клинья из алтаря выковырял.

— Ага. Леший, ток ты это. Не трожь дубок то. — Вмешался Древомир. — Эт моё растеньице, чай другим его лапать не дозволительно.

Пелагея не ответила на его претензию. Она присела на корточки, и свободная рука потянулась к стволу деревца. Пальцы коснулись белёсой коры, и я увидел, как по руке ведьмы прошла зеленоватая волна, пробежавшая от кончиков пальцев к плечу и дальше, куда-то вглубь тела.

Пелагея закрыла глаза и просидела так с полминуты, не шевелясь и не дыша. Листья дубка чуть качнулись, хотя в доме не было ни ветерка, а молочное свечение на их кончиках усилилось, став ярче и теплее.

— Повезло тебе. — Сказал Пелагея посмотрев мне в глаза. — Не каждый получает полноценный узел священной рощи в подарок. Он связан с материнскими дубами общей нитью живы. Считай что в бочке твоей растёт благословение в чистом виде. Снимет боль, усталость, даже проклятия сможет развеять, далеко не все, но со слабыми точно справится. Болезни отступят, раны будут заживать быстрее, а посевы давать такой урожай, что закрома не вместят.