Антон Орлов – Ведьма сама по себе (страница 23)
– Я знаю. Когда пришла на склад, со мной провели инструктаж под расписку, там про «Антинудин» тоже было.
– Ага, вот что тебе нужно! Сильная настоечка, помогает сохранять во сне полное осознание, но это будет лекарство на один раз. Налью чуток во флакончик, на один глоток. И смотри, флакончик потом не выбрасывай, он хороший – или для чего-нибудь пользуйся, или мне вернешь.
– Спасибо. А можно мне еще «Долгохода» одну штуку?
– На, держи. Бери две, чтобы на двоих хватило.
Взгляд у Лепатры в этот момент был затуманенный, как будто блуждает мыслями где-то в неведомых далях.
– Почему на двоих?
– А не знаю, к слову пришлось.
«Долгоход» в спичечном коробке Ола убрала в сумку, вместе с флаконом, который нельзя выбрасывать, а «Фонарик» спрятала в карман.
Ей пришелся впору красно-белый наряд Коломбины, весь в ромбах, с пышной юбкой ниже колен: «плакал в мусорке за Лебединым театром, скомканный, рукав оторван, разве могла я пройти мимо, зато теперь костюмчик хоть куда, пускай вместе с тобой на балу повеселится!» Еще для нее нашлись полосатые колготки, карнавальная шляпка с пером, красная полумаска и пестрый, в тон остальному, шарф. Сама Лепатра нарядилась Анютиными Глазками. Переоделись у нее дома, и Жозеф, который в этот раз был Благородным Разбойником, повез их на бал.
На третью ночь собравшееся в Осеннем дворце общество неприкрыто валяло дурака. Ола с костюмчиком последовали совету Лепатры и тоже оттянулись по полной: танцевали до упаду, флиртовали с кем попало, вероломно сбегали от обнадеженных кавалеров, с визгом носились по галерее с картинами в золоченых рамах, где гости затеяли играть в пятнашки.
Анита Грофус опять явилась при полном параде, если она и высматривала Олу среди разгулявшейся публики – вряд ли узнала, а та подобралась к ней вплотную возле стола с напитками, вытянула из рукава полузаморенного игреца шнуровидного и под прикрытием шарфа сунула ей за кружевной воротник. Обстановка была как на заказ: люстры погасли, зал озаряли переменчивым разноцветным сиянием гирлянды лампочек, вокруг суета, мельтешение, смех.
Передернув плечами, Анита обернулась, но Ола-Коломбина уже спряталась за Нимфу и Белого Кролика. Эта сучка почувствовала, что ей что-то подкинули, и наверняка подумала на них – а те и не поняли, почему она уставилась с такой неприязнью.
Минуту спустя Ола снова оказалась с ней рядом, прижалась боком, вынула из потайного кармашка «Фонарик», по-быстрому разжевала – на вкус мучнисто-бумажный, противный – и тут же запила ледяной водкой с апельсиновым соком.
Ничего не произошло. Она ждала, изнывая от досады: до чего же ее бесит и этот шумный, потный, бестолковый сброд, и невозможность спокойно выпить минералки, когда мучает жажда – приходится лезть за ней в людскую толкучку, и скомканные чужие салфетки на столе с бокалами, и все это бессмысленное мероприятие… Стоп. Еще как
Ола вынырнула из омута чужого мироощущения, в то же время продолжая воспринимать его – теперь уже со стороны, как зритель.
Дура, ты бы хоть развернула эту бумажку и прочитала, что там написано, подумала Ола.
Анита оказалась не так плоха, как ей представлялось, но все равно дура.
Этот хренов поток делового сознания может продолжаться до бесконечности. Сняв алую полумаску, Ола обогнула Аниту и шагнула к столу – так, чтобы та увидела ее в профиль. Ну, и что ты обо мне думаешь, Анита Грофус?
«Ой, ну ничего себе… Да я же не такая. Хотела бы я быть такой, как ты вообразила! Ты же совсем ничего про меня не знаешь. Каким отстоем я занималась в «Бюро ДСП», чтоб заработать на еду, как простывала зимой на уличных акциях и глотала таблетки, чтобы снять симптомы, потому что кому я нужна на больничном, как однажды получила дубинкой по голове, да еще угодила на сутки в душегубку, и голова потом часто болела – прошло только здесь, Валеас вылечил. И я целый год работала, как подневольная, на складе в Гревде, а сейчас там спят и видят, как бы затащить меня обратно. И денег у меня не то чтобы много, а у тебя с этим никаких проблем...»
Анита Грофус невысокого мнения об окружающем мире, и ее отношение к людям добрым не назовешь, но не похоже, чтобы на ее оценку влияло количество нулей на твоем банковском счете. «Честный – нечестный», «раздражает – более-менее не раздражает», вот что для нее имеет значение, а содержимое чужого кошелька ее как будто не волнует.
Вчера Ола решила, что эта сучка презирает ее – затесавшуюся на бал нищебродку, но оказалось, тут все иначе.
«Но это же неправда! – мысленно взвыла Ола. – Никто меня не подсылал, и зацепились мы вчера случайно! И сейчас я тебе ничего не сде...»
Хотя нет, все-таки сделала.
«Так вот что я принимала за презрение: маску «всё нипочем». Ну и жопа, но я ведь не знала...»
Составляешь представление о человеке, и все его действия, высказывания, жесты занимают свои места, как паззлы в картинке. Всё объяснено, всё сошлось. А потом оказывается, что картинка не та, и человек совсем не такой… В этом осознании был привкус осенней взрослой горечи, как будто пьешь крепко заваренный чай без сахара.
Удастся ли выманить игреца наружу, не используя чары? Пусть только высунется – она его сразу схватит, запихнет в рукав и скроется в толпе. И Анита может думать об этом все что угодно... Ола снова надела висевшую на шее полумаску и начала выполнять хитрый обходной маневр, чтоб оказаться за у нее за спиной, но Анита ожидала подвоха и была начеку. А может, подойти и выложить все начистоту? Так не поверит же…
Именно в этот момент игрец шнуровидный вышел из ступора, обнаружил, что находится не в уютной темной полости за обоями, а в каком-то непонятном опасном месте – и начал судорожно извиваться, пытаясь сбежать.