Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 44)
В одном из вагонов они разжали двери, дёрнули стоп-кран и, не дожидаясь остановки состава, лихо повыпрыгивали. Его нога хрустнула, и он снова загрустил по кроссовкам. Хромать в спешке было мучительно неудобно, и его увезло подоспевшее «такси» с мигалкой цвета лазури.
Друзья ушли.
- Ещё несколько сеансов электротерапии, и он вновь станет добропорядочным гражданином.
- Вы уверены, доктор?
- Абсолютно!
- Тогда не жалейте его…
Он открыл глаза, пожевал будто чужой язык, и послал их на ***.
Ветер стегал лицо ледяными пощёчинами и, как мог, держал его за шиворот, одаривая лишними парой секунд, почти двумя вечностями. По пути к земле он разглядывал в мелькавших окнах чужую радость среди глобальных проблем. Счастливые дети возились с поломанными игрушками, их родители брызгали слюной и желчно громили семейный уют. Кто-то сплюнул в мороз, и улетевший вперёд него харчок стал льдинкой за миг до встречи с бывшим экстремистом.
Покорёженный, но излеченный от бунтарства мозг вовсю чудил и не хотел принимать действительность. Врачи скинули халаты и облачились в форму вертухаев. Клиника обернулась колючкой и обросла вышками. Многоэтажный муравейник усох до обветшалой лагерной бани. Пар вырывался в разбитое оконце, унося его взгляд за зелень горизонта.
Разглядывать далёкий лес зеки не любили и другим не советовали. «Живи в тюрьме тюрьмой», - говорили они и добавляли с долей романтики и цинизма: «Вольные картинки терзают сердце и мутят разум, да хер по утрам рвётся к облакам.»
- Красиво! – услышал он позади себя.
Он обернулся и увидел соседа из барака. Этот зек и поставил точку в его путешествии.
- А ведь ты, братуха, только что сиганул с крыши московской высотки. И никакой ты не экстремист, и даже не наркоман. Дурак ты!
Забавный эффект сухих грибов, проглоченных на краю мира. Худой нелепый зек оказался прав. Ошмётки мозга в долю секунды выдумали миллионы новых миров. В каком-то из них шнурки лопнули и его «Гриндера» соскочили с карусели мнимых перерождений.
День и Ночь
Мне интересно жить. День кончается, и перед сном я бегу по ушедшим часам, словно уставший музыкант по струнам старой, но любимой гитары. Отзвуки дня чуть слышно переливаются минувшими радостями и чудесами. Если в нём и были тонкие стежки дурного, то лишь для контраста светлых дел и добрых событий.
Я с нетерпением жду следующий день, но сквозь дрёму напоминаю себе не торопиться. Знаю, завтра возле осенних берёз я буду глубоко вдыхать обжигающую свежесть, и я предвкушаю. В иглах молодого кедрача нашла приют опавшая листва, и я обязательно прикоснусь кончиками пальцев к жёсткому ёршику одного из таёжных гостей. Среди поросли кедра и трёх берёз заблудился белый медведь. Он с грустью смотрит пенопластовыми глазами на далёкий северный полюс, мечтает рвануть на родину предков, но нет, он символ и здесь ему придётся отбыть пожизненный срок.
Я подниму взгляд к верхушкам берёз и замру от восторга. Нога не успеет шагнуть, а я проживу ещё одну незабываемую жизнь. На чистом, и без намёка на дымку облаков небе какой-то нереально мультипликационной синевы качается мозаика разноцветной листвы. Её шелест и мелкая дрожь выхватывает из памяти банные вечера далёких дней.
Но это будет завтра, как было уже сотни раз, где я каждое утро, словно впервые увидев солнце, радовался ему по-детски искренне с улыбкой сельского дурачка.
Я хорошо помню, ибо старался запомнить редкую удачу заскочившего в бетонную клетку Лефортово солнечного зайчика. Он был даже не лучиком, всего лишь отражением от цинковой крыши какой-то хозпостройки в тюремном дворе. Я ловил глазами отблеск, жмурился и расплывался в мелкой радости жизни, чеканя в сознании этот момент на долгие годы вперёд. И я не мог тогда знать, что в соседней камере мой случайный знакомый вскрывал в знак протеста горло.
Но что мне километры лагерной «колючки» с вышками по периметру, если я насквозь пронизан лучами утреннего солнца, если я и сам уже солнце с бездной неба в придачу. Мой день, моя жизнь соткана из бесконечности счастливых мгновений, и все они слиты в нерушимый монолит любви ко всему миру здесь и сейчас. Стоит дать волю мыслям о сиюсекундном счастье, как возникает сомнение: а не попытка ли это уйти в грёзы от окружающего ада?
И не надо думать. Это игра ума. Сознание спокойно в гармонии с сердцем, слушай его и гони сомнения прочь. Ни крохи сожаления о сбывшемся, ведь размышления об ошибках приводят к тоске и сердечной боли. Я сковываю память и стираю мысли, словно губкой с классной доски. В коротком, едва живом времени нет тоски по ушедшему, как и нет надежд на случайное завтра. Ближайшую вечность не омрачит мой беспокойный ум. Я замер в неге, и в душе идеальный покой. Я существую только в мгновении и, задержав глубокий вдох, ловлю момент между ударами сердца и растягиваю миг нирваны на вечность.
Я счастлив. Я сплю.
Суккуб приходит ко мне в сумраке сна. Я ещё не утонул в океане пустоты без сновидений, но уже исчез и из мира дневной суеты.
Я беззащитен перед демоном неудовлетворённых страстей, и беззащитен намеренно. Мне нет дела до обязательств дня. В сумеречном мире нет совести, чисты от ложных достоинств помыслы, в нём только я и демон.
Сердце стынет, дыхание сбивается. И хотя я знаю, что цепи ночного гостя ещё не так прочны, рвать их я не буду. Я не хочу быть беспредельно хорошим хотя бы здесь, где даже боги на миг прикрыли вуалью свой взор.
Суккуб меняет облики от уже нашего с ним общего предпочтения. Мы слиты в одно существо тонких материй, и нет в моей жизни столь идеального единства, как в этот короткий период моего забытья.
Человечности во мне всё меньше. Древний зверь всплывает на поверхность меркнущего сознания и берёт власть над социальной шелухой, что с самого рождения облепляло моё «Я» всё большими слоями.
Воля суккуба для жертвы его непреложна. Я спешу содрать с себя остатки добродетели, этой дневной мишуры, отжившего своё рудимента. Я и не могу иначе, ведь он, в образе желанной незнакомки, погрузил в мой ум тонкие пальцы с французским маникюром и достаёт из потаённых закоулков томные картинки давно прошедших или так и не наступивших оргий. Сердце моё - подставка для стройных ног суккуба.
Светлые подарки дневного солнца – ночная пища демона. Сдобрив несъедобные для него остатки моей верности похотью и цинизмом, этой неотъемлемой для него приправой, он хрустит ими, словно чипсами в кинотеатре.
А на большом экране мои бывшие и будущие подруги сменяют друг друга, и я в диких сценах суккуба даже не актёр второго плана – всего лишь статист.
В конце концов, ночной пришелец добирается до самого дна, до наиболее извращённых свершений первобытного зверя и сливается со мной в алом поцелуе страстного каннибализма, воистину завершающем аккорде абсолютной Любви.
И демон уже я.
Путёвые записки - разное
Аварийщики
Тех арестантов, у кого на прикроватной табличке красовалась ст. 264 УК РФ, называли «аварийщиками». Люди для тюрьмы совершенно случайные, а потому особенно мне интересные.
Мне их было их жаль, но ещё более я жалел их жертв. А потому, не раз злорадно напоминал им, что так-то они жизни загубили, а потому им грех на что жаловаться. И сами живы, и на воле уже через несколько лет жить будут. А погибшие – нет.
Но несмотря на их справедливые мучения, я всё же невероятно им сочувствовал. Ещё вчера они планировали выходные или думали, как лучше потратить зарплату, а тут на тебе! Отвлёкся на телефонный звонок или решил, что пара бокалов пива не страшны… И вот уже утром среди бетонных стен с угрюмыми и зачастую неадекватными соседями.
Скорый суд, и хорошо если колония-поселение. Пахать придётся как лошади или платить, как корове, но всё не так уж и печально. Страдания наваливаются на тех, кто прямиком из-под домашнего ареста едет в колонию общего режима. Бедолаги и в «столыпинском» вагоне, и по прибытию в колонию ещё несколько месяцев пребывают в непроходящем шоке.
Представьте: ещё вчера котлеты или домашние пельмени, а уже сегодня непонятная субстанция из дешёвой сои и кислой капусты. Следователь, увещающий об условном сроке при добровольном признании вины. Заплаканная жена или мать на коротком свидании. Суетливые распоряжения и дешёвый адвокат. И пять или семь лет общего режима холодным голосом судьи. В качестве бонуса - несколько сотен тысяч ущерба в пользу родственников погибшего на долгие годы вперёд.
Жена будет всё реже присылать дешёвые посылки, потому что надо работать и кормить детей, а то и развестись, чтобы кормить себя. Жалеть весь срок будет только мать.
Пришибленные мужики ходят туда-сюда в секциях или на улице, постоянно курят и строчат письма на волю. Или, наоборот, лежат на шконках или сидят на скамейках, пришибленно уткнувшись в стену. Другие взахлёб читают всё подряд или учат английский, круглосуточно работают на «промке» или не вылазят из церкви. Страдают «аварийщики» по-разному, но страдают все. Больше, чем насильники.
Благодаря «аварийщикам» понимаешь, как хрупок наш спокойный и обыденный мирок. Если кому-то надоело жить по схеме работа-дом-работа-отпуск, то он может запросто спуститься в ад и навсегда изменить своё рутинное обитание. Хорошо, если окажется в «чёрной» колонии, там будет выбор: спиться в бараке или замаливать грехи в храме. Но в «красной» колонии «аварийщик» будет бит и унижаем наравне со всеми.