Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 46)

Йога учит не бояться. Жажду и боль легче переносит тот, кто умеет дышать сквозь свёрнутый в трубочку язык и медитировать на боль. Кто может вслух сказать: «зек мне не начальник», и не бояться последующих событий, смотреть на всё, как будто со стороны и быть круглосуточно отрешённым. Для этого достаточно пяти минут в день. Закрытые глаза, недолгое сосредоточение на дыхании и визуализация того, что меня в этом мире больше нет. Все продолжают жить своей жизнью, ничего не остановилось и не разрушилось – меня нет, я умер. Так йога учит не цепляться за жизнь. А когда привязанность к жизни уменьшается до предела, тогда страх и пропадает. Это видно по глазам, поведению, внутреннему спокойствию. Таких не трогают.

В лагере аккумуляторы зека садятся очень быстро. Мигом проявляются хронические болезни. Люди очень быстро стареют, и в первую очередь от недостатка энергии. Сотни людей превращаются в биомассу. Энергичны только те, кто ходит в спортзал колонии. Они же могут позволить себе и мясо, и кофе, и даже спортивное питание. Это - псы администрации, они держат массу зеков под жёстким контролем.

Регулярное выполнение асан хотя бы по двадцать минут в день заряжают человека по полной без всякого спортзала. Сложно объяснить теорию, почему йога помогает чувствовать себя бодрым сутки напролёт, но практика меня убедила – это работает.

Однако самым важным достижением было несомненно то, что за эти годы я смог остаться Человеком. Не оскотиниться мне помогли медитации на страдания окружающих меня людей. Страдали все: и жертвы, и хищники. Первые от страха и насилия, вторые от насилия и страха. Осознание этого позволяло мне сострадать и тем и другим. Зеки удивлялись, когда я их жалел. Они привыкли к раболепию или начальственному тону, а тут сострадание. Йога смогла максимально развить во мне это чувство.

В одиночной камере карцера, где я досиживал последний год, я медитировал по часу и больше. Я закрывал глаза, дышал и накачивал Светом всех страдальцев вокруг меня: в отряде, штабе, лагере и всех мирах всех вселенных. Раз в неделю в «кормушку» заглядывал психолог и быстро удалялся, стоило мне с ним заговорить. Поначалу он делал ошибку и вежливо слушал мои рассуждения о его работе. Я стебался, но в душе сострадал и ему. Жуткая у него работа - ежедневно приходить в ад за раннюю пенсию и небольшой, но стабильный соцпакет.

Так, с годами, моё путешествие в параллельном мире превратилось в путешествие внутрь себя. И за то, что я нашёл там, я благодарен только йоге. Она, определённо, спасла меня.

Мои тексты

Когда-то в Лефортово мои тексты читали только некоторые соседи по камере. Но стоило им просочиться сквозь строгую цензуру на волю, как буквами заинтересовались не только подписчики моего блога, но и следак с его высокопоставленным начальством. Я ведь и о них писал. Бедным конвойным приходилось перелопачивать груды никчёмных судейских бумажек, но ручейки букв текли и текли на волю.

В начале этапного пути я забыл в камере "Медведей" тетрадь со своими наблюдениями об этом незабываемом московском СИЗО. Её долго пытался вытащить один хороший человек, напрягая кучу связей. Вытащил, но сначала тетрадь прочитал весь "продол" и уже хотел передать её на главный корпус "старшим братьям", но я взмолился и её отдали.

В Тюменском ШИЗО я писал на туалетной бумаге кусочком грифеля, что по прибытию прятал во рту. К сожалению, огромный кусок этапных наблюдений забрала себе соседка этажом ниже в одном из этапных централов. Понравились рассказы о любви, решила оставить себе. Но о ливанском работорговце я всё же "выгнал текст на волю", что забавно, тоже через женщину, но уже в погонах.

В "краснознамённом" лагерьке я писал только о прошлом. Эти рассказы спокойно уходили по ФСИНовской почте, но прежде их читали: явные агенты, тайные агенты, начальник отряда, иногда начальник начальников отрядов, куратор-оперативник, цензор-оперативник, иногда начальник оперативного отдела, иногда дежурный по смене и всегда обычные зеки. Когда читателей среди зеков, по мнению оперативников, стало чересчур много, мне пригрозили писательским забвением, и я стал шифроваться более тщательно. Тетрадки с буквами носил в рукаве и передавал их также в рукав.

В изоляторе я перестал писать о прошлом и взялся за настоящее. Похоже, операм любопытно было о чём я буду писать и мне позволили пару часов в день вести дневник. Факты и мысли я шифровал, пропуская их сквозь мысли своих эмоций, но на выходе получался столь забавный "Психометраж", что у меня быстро появились по"читатели" среди работников изолятора. Некоторые инспекторы, заступив на смену, интересовались в "кормушку": "Мухачёв, есть что новенькое?" Они без стеснения читали мой дневник и обсуждали со мной что-то им особенно интересное.

Где-то за полгода до освобождения я в письмах стал изредка упоминать, что если мне не отдадут мои тетради, то я не уеду, а поставлю палатку напротив входа в лагерь и буду там жить до тех пор, пока мне не вернут мои записи. Возможно эти буквы дошли до чьего-то высокопоставленного сердца и мои записульки вручили мне перед выходом на руки. Правда новопоставленный опер, хороший кстати на тот момент человек, пожаловался мне, что всю ночь ему пришлось читать какую-то жуткую «пургу» в нескольких блокнотах мелким почерком. Когда я сказал, что это мои скрупулёзно записанные сны за восемь лет отсидки, он почему-то расстроился.

Освобождение - это соцсети, Проза.ру, Ридус... Тысячи беглых просмотров, иногда приятные отзывы. Как вдруг...

Связался со мной старый знакомый. Мотает сейчас срок на одном из "чёрных" лагерей РФ. Рассказал, что у них мои рассказы популярны, а блаткомитет на днях распечатал пару текстов для сходки. Зачитали мужикам и резюмировали: "слушайте и знайте как сидят на других зонах, цените что имеете и скажите спасибо "старшим братьям" за наше положение".

Вот это приятно.

Тюремное образование

 С тюремной системой образования я впервые столкнулся в штрафном изоляторе костромской колонии.

Маленькая сырая клетушка с железными стенами, беспардонные крысы и рыжий сосед восемнадцати лет. Рыжий был школьником, но только номинально. Учиться он не любил с детства. Однако если на воле за нежелание учиться можно было отхватить максимум отцовского ремня, то «за колючкой» среднее образование являлось столь обязательным, что за прогулы наказывали жёстко. Вместо ремня — электрошокер, вместо «домашнего ареста» — карцер.  За систематические прогулы Рыжий и был водворён в ШИЗО аж на две недели.

В общей сложности он провёл в изоляторе полгода, и это его совсем не беспокоило. На мои удивлённые возгласы, он недоумённо пожимал плечами. Восемнадцатилетний школьник? Ну и что, у нас в классе есть и тридцатилетние. Карцер вместо школы? Ну и что, я «под крышей» чувствую себя свободнее, чем за партой. Кем я стану, когда вырасту? Да мне пох...

Когда меня, спустя два года, привезли в сибирскую колонию, за учебную парту сел уже я сам.

Работая в «красной» колонии статистом (эдаким учётчиком-бухгалтером), я имел доступ к данным об всех осуждённых колонии. Как к официальным данным, так и к тщательно скрываемой информации от проверяющих комиссий. Мечта репортёра.

На тысячу человек школьников было около ста. То есть каждый десятый совершеннолетний зек был без среднего образования. Немало было и тех, кто учился всё ещё в пятом или шестом классе.

Каждое утро начиналось с переклички. Юные карманники, наркоторговцы, грабители и насильники собирались на плацу, выкрикивали фамилии и строем расходились по классам. Там, за решёткой, что отделяла учеников от учителя, преступные элементы превращались в обычных школьников. Кто-то старательно выводил формулы в казённых тетрадях, кто-то пялился на грудь молодой учительницы, кто-то учился спать с открытыми глазами.

Уклонистов вылавливали дневальные отрядов, «сдавали» их в оперотдел, и там проводились такие «разъяснительные беседы», что уклонист ещё долго чесал за партой ожоги от шокеров.

Стоит отдать должное учителям. Их выдержка и терпение к молодым уголовникам была фантастична. Флегматичные пенсионерки повторяли какое-нибудь правило в стотысячный раз, лишь бы наголо стриженный неуч смог его повторить. Если ученик позволял себе лишнее — красная кнопка решала проблему. Приходил инспектор с дубинкой, выводил хулигана из класса, и, через некоторое время, обратно возвращался уже примерный ученик. Сидеть ему, правда, было очень больно.

Учиться старались хотя бы на тройки. Списки хронических двоечников отправлялись начальнику колонии. Тот был суров. В общении с зеками слова «бл..дь» и «отъ..бать» у него слышалось чаще других. Лишний раз не попадаться ему на глаза старались и взрослые арестанты, что уж тут говорить о малолетках. И потому, со скрипом и натугой, но к концу года десятки осуждённых получали корочку о среднем образовании и радовались окончанию школьных мучений куда как сильнее вольных выпускников.

В лагере зеки могли получить не только среднее образование. Рядом со школой находился филиал ПТУ. Охотники за технической специальностью шли учиться на столяров, плотников, сварщиков, электриков и автослесарей. В клубе колонии висели плакаты высших учебных заведений. Особо настырные имели возможность получить заочный диплом экономиста или юриста.